Голубая орда. Книга 3. След волка

Сорокин Анатолий

Просмотров: 1159
0.0/5 оценка (0 голосов)
Загружена 15.04.15
Голубая орда. Книга 3. След волка

Купить книгу

Формат: PDF
Избранное Удалить
В избранное!

Словно грозная лава, вырвавшаяся из жерла вулкана, катится по степи несметная сила степного гнева, опаляя северные провинции Поднебесной. Бывший воин без роду и племени признается вождем. Льется кровь, дети теряют родителей, бредут по пескам и степным пространствам толпы рабов и невольников... Чего лишил ты эти толпы, тутун Гудулу, и что дашь взамен? Как создавать всякое новое без насилия и жестокости?

…И настораживающий голос писателя: «Настоящая история наших предков и канувшие в Лету времена, обнажаемые  исследователями, иногда напоминать  не очень  опрятную  женщину, вдруг выставляемую  напоказ во всем своем  старомодном  обличии. И многим не хочется видеть ее такой  неприглядной, уродливой, безобразной. Особенно  – близким по крови ощущаемого родства...

До помещения, в котором содержался отпрыск старейшины Ашидэ, монах не дошел. Остановил его неестественно дикий крик. За железной решеткой, прикованный цепями к потолку, висел изможденный князь-советник несостоявшегося императора. Рядом находился евнух-палач Абус. Каморка была тесной и низкой, князь почти доставал до пола большими неестественно вытянутыми пальцами босых ног, пытаясь обеспечить самую незначительную опору. Два крепких стража-помощника, недавно сопровождавшие Абуса через императорскую залу, нанося удары по закопченным синюшным ногам жертвы, время от времени подсовывали под них жаровню, наполненную углями. Князь вскрикивал, вздергивался, как ужаленный, но висеть без опоры было еще мучительней и, пересиливая боль ожогов, исходящую от раскаленных углей, он вынужден был опускаться в них и дико кричал.

Монах поморщился и произнес:

– Приветствую тебя, высокородный князь. Муки страданий иногда приносят нам облегчения. Ты назвал имена заговорщиков?

– Какой заговор? Я рассказал... Разве я приказывал арестовывать наставника Тан-Уйгу и монаха Бинь Бяо и направил в Ордос гонца? Сянь Мынь, какой заговор?.. О, Сянь Мынь, я изнемогаю. Когда ты придешь говорить со мною в последний раз? – с трудом признавая монаха, произнес подавленно князь, удивив просьбой не о помиловании, а скорейшем конце мучений и пыток.

Пахло паленым мясом, и не ощущалось присутствия крыс, вызывавших у Сянь Мыня повышенное чувство брезгливости – крысы ему казались всегда дьявольским перевоплощением сварливых и склочных женщин.

Почему именно женщин, Сянь Мынь не знал и особенно не задумывался, так прижилось, представляясь из нереально далекого детства, где, должно быть, его сильно обижали и, что женщины вообще... крысы, сомнений не вызывало.

Его плоть не была развращена немонашескими плотскими забавами, кроме божественного тела повелительницы, других он не знал, но и того, что знал и прочувствовал, вполне доставало, чтобы возненавидеть и сами утехи, и ненасытную потребность безумствующего женского тела.

Особенно, когда собственное состарилось, немощно, но требуется и требуется другому ненасытному, побуждающему возбуждаться и совершать, к чему охладело давно и утратило чувственность.

«Нет, все женщины крысы, – подумалось монаху непроизвольно, брезгливо, и чтобы избавиться от неприятных видений, замелькавших отталкивающими сценами собственных истязаний и мук на ложе императрицы, он пытался сосредоточиться на орущем от боли во всю глотку князе Се Тэне, мстительно подумав: – И ты крыса, Се Тэн. Хищная крыса в чужом подполье. Не захотел играть по правилам, получи».

Толкнув тяжело заскрипевшую решетку камеры и поморщившись, переступая порожек, монах подал властный жест убрать из-под князя жаровню, насмешливо произнес:

– Отважный князь Тэн очень спешит на тот свет? У тебя есть дела в мире потустороннего?

– Я устал называть под пытками имена ни в чем не повинных людей. Разве подобные истязания не противны твоему Богу?

– Моему? А у тебя бога нет?

– Мой бог – славное прошлое Поднебесной, над которым вы насмехаетесь, всячески унижая нечеловеческими пытками! Мой Бог – былое величие древнего народа во главе с Великим императором-объединителем разрозненных и опустевших земель! Мой Бог – не слуга моему прошлому, как у вас нынешних, а его единственный господи!

Сянь Мыню не терпелось остаться с князем с глазу на глаз, но сейчас и Абус был нужен, и монах, больше ни в чем не желая облегчить участь узника с острой... крысиной мордочкой и редкой щетинкой усов, назидательно и ворчливо произнес:

– В своем прошлом ты видишь только Тайцзуна? Князь, какой это бог, где он сейчас?

– В сердцах тысяч и тысяч! Он будет даже тогда, когда тебя и меня пожрут земляные черви!

Навязчивое видение крыс оставалось устойчивым, не разрушалось, и монах мстительно подумал: “Крысы тебя пожрут, Се Тэн, а не черви. Черви для тебя – слишком щедро с моей стороны”.

Ноги князя были поджарены изрядно. Кожа на них полопалась и завернулась лохмотьями, стоять на них было непросто.

Но и поджав, обвиснуть на вздувшихся руках, не было сил.

Превозмогая нечеловеческую боль, князь пытался всем, остававшимся в нем живым, выглядеть в своем положении как можно достойнее, и что удавалось ему в какой-то мере, поражая монаха незаурядным терпением и не сломленным духом протеста.

Лишь исполненный страданий взгляд распятого на цепях, истерзанного пытками бывшего вельможи говорил о его нечеловеческих муках.

Он проникал в Сянь Мыня, но жалости не вызывал – черствую душу мольбой редко проймешь.

И все же Сянь Мынь опустил только что гордо вскинутую голову и, словно бы в оправдание чему-то, что выше его, монаха, и монашеских обязанностей, пробурчал надменно, скорее, для евнуха-палача Абуса, чем для несчастного узника:

– Князь, крамола и государственная измена во все времена изощрены.

– Изощренней становятся только пытки. Я жду тебя каждую ночь, Сянь Мынь. Я стар терпеть подобные унижения.

– У тебя есть что-то сказать, чего я не знаю?

– Монах, ты знаешь мало? Тебе не с чем сравнивать?

– Ты о чем, князь?

– О прошлом и настоящем. О том будущем, в котором вашими с У-хоу временами станут пугать детей. О том, что ты, ложный служитель Неба, боишься услышать, – выкрикнул князь, не смотря на нестерпимую боль, и словно получив желанное облегчение, поражая монаха самообладанием, тверже встал на кончики ног.

И не только с вызовом встал, а несколько выпрямился, удовлетворенный, что способен в присутствии всесильного монаха выглядеть гордым и независимым.

– Князь решил, что только он в ответе за будущее? Се Тэн, мне тебя жаль.

– Не бесчесть, монах, мое имя, которое уважал великий Тайцзун!

– Ты хочешь лишь сохранить добрым и благочестивым свое имя и честь или... еще чего-то хочешь?

– Сохранить честь Китая. Хочу покоя Китаю, как было при великом полководце времен, которого вы приказали убрать из летописей и готовы проклясть. Сберечь для потомков уважаемым имя великого императора, которое вы обесчестили, наложив табу на само его произнесение вслух, – говорил князь, точно бросал в Сянь Мыня булыжники о том, что говорить в подобном состоянии не каждому придет в голову. – Тысячелетняя держава знала десятки властвующих династий, но династия Тан, тебе ненавистная, одна из сильнейших в нашей древней истории, которую вы пытаетесь переписать, возвысив имя ничтожной развратницы. Не разрушайте вечное, что создавалось не вами! Вас проклянут! Остановитесь!

– И поджаренный ты буйствуешь, князь, а подобное буйство сродни глупости. Тебе не о чем больше просить? – досадливо проворчал монах, без труда понимая, что проигрывает князю словесный поединок.

Князь Се Тэн был известен крепким и устоявшимся духом, при упоминавшемся императоре Тайцзуне звезд с неба не хватал, большими армиями не командовал, но имел репутацию прямого и твердого человека, таких сломить удается редко – если вообще удается. И, уж конечно, не пытками... Хотя от боли и пыток люди кричат одинаково дико, кажется, вот-вот готовы сломаться, да иные, вот, не ломаются, принимая смерть как спасение собственной чести. Их вера в устоявшиеся идеалы не только упряма, но и жертвенна, чему Сянь Мынь, всегда недоумевая, безнадежно завидовал, и постоянно нуждался в подобных сподвижниках. Но с такими ни добром, ни соблазнами не поладить, и Сянь Мынь нисколько не сомневался, что конец князя-регента не только неизбежен и предрешен, и должен стать поучительно полезным другим непокорным. Князь едва ли подозревает, что, напомнив о себе, он окончательно предрешил и свою судьбу, и конец страданиям, в чем Сянь Мынь непременно поможет.

Помогать страждущим – первая заповедь служителя Неба.

Непременно поможет.

Пора Се Тэну, пора! Пусть исчезнет в бездонном царстве мрака и там восхваляет великого императора-покровителя, как идола и святость, оставив им с У-хоу право на будущее.

Долгий пронзительный взгляд монаха, устремленный на князя-управителя при разжалованном преемнике скончавшегося Гаоцзуна, сказал больше, чем нужно. В холодном взгляде монашествующего царедворца сквозили презрение к нему, недальновидному вельможе высокого положения, и окончательный приговор.

Это был взгляд-убийца.

Взгляд повелителя смерти.

Взор хладнокровного мстителя, которому сановник не только не покорился, но осмелился бросить дерзкий вызов.

Князь, презирая боль, пронзающую тело и ноги, твердо упершиеся в каменный пол кончиками обгорелых пальцев, преодолевая неприязнь к монаху, снова собравшись с силами, заговорил о самом важном теперь для себя.

– Монах, у меня есть просьба…

Услышать подобное было странным; поддавшись странному чувству всевластия, монах пригнел голову, как бы подав сигнал говорить.

– Моя юная дочь – пожалейте хотя бы ее, если ты все же монах, а не дьявол, – произнес Се Тен, приглушив на мгновение гнев и ярость в глазах, направленных на монаха, словно, надломившись в неравной борьбе и уступая противостоящей силе. – Разве не ты выбрал мою дочь Инь-шу для наследника, и разве я не заявлял несогласия? Сянь Мынь, я сожалею, что у тебя нет детей и тебе не понять моей боли.

Князь был прав. Он убеждал Сянь Мыня выбрать в жены наследнику другую принцессу, но наследник другой не захотел, и монах ему сознательно уступил. И зря уступил: с принцессой тоже придется покончить – в подобных державных делах сочувствия и сострадания не существует.

– Князь, у тебя есть возможность сохранить свою честь, умерев по собственной воле, – с чувством неожиданной искренности произнес монах, снова пронзительно уставившись на обреченного князя.

– Подобная смерть для человека моего положения – хуже бесчестия, ты не знаешь, Сянь Мынь? Каждый из моего рода чтил и чтит кодекс старой родовой доблести, и не мне подвергать ее незаслуженным испытаниям.

Да, Се Тэн был упрям, такие позора не приемлют, но, пожелай он сейчас уступить, Сянь Мынь, не задумываясь, помог бы ему. И не только помог – он немедленно отправил бы сломавшегося князя в ссылку к наследнику, и тогда... Через несколько лет, если князь проявит благоразумие, оба они с Чжунцзуном спокойно могли бы вернуться.

На мечты нет запрета, в полете они – точно птицы, но толку-то!

– Князь, у тебя есть немного времени. Надумаешь говорить серьезно, позови, я приду. Прояви высшую мудрость, твоя смерть ничего не изменит.

– Отказаться от прошлого, в котором не было животного страха, охватившего сейчас Поднебесную? От всего, чем жили мы при Тайцзуне, поднимая Великий Китай?

– Прощай, Се Тэн, я спешу.

– Сянь Мынь, спаси мою дочь, и в грядущем Небо зачтет! – рвался голос узника из каменной скорлупы; за спиной у монаха гремела решетка.

Неожиданная встреча сильно расстроила монаха-царедворца, лучше бы ее не было. “Почему неглупые люди настолько беспечны? Что в их диком упрямстве? – думал удивленно Сянь Мынь. – Им дают власть, награды, окружают почестями, требуя лишь одного – преданной службы тем, кто наделяет и вознаграждает. Но, принимая идущее в руки, они становятся высокомерными и неуступчивыми, по сути, в ничтожном. Никто не отказывается добровольно ни от наград-почестей, ни от должностей, они только ждут еще большего признания своего заурядного ума и незначительных заслуг. И дочь он отдал в жены наследнику не без умысла и расчета. Ведь не уперся, наотрез не отказал, за что, в худшем случае, был бы лишь изгнан за пределы столицы. Без раздумий пристроился к трону – точно там должен стоять... Да что там – пристроился, просто вцепился, подавляя принца неукротимой энергией так называемого созидания. Созидания чего? Насколько же разным способно быть подобное созидание!”

Такого князя Сянь Мынь не понимал и не принимал. Что толку запоздало кричать о чести? В этом ли честь: к чему-то громко взывать, зная, что совершал вовсе не то, что должен и что ему настойчиво не советовали совершать. Подставив под смертельный удар не только себя, вместе с дочерью, но и наследника.

Настроение монаха испортилось окончательно.

* * *

Ючжень, молодой отпрыск ордосского старейшины-князя Ашидэ-ашины, прикованный к стене, был без сознания. Блеклый свет факелов падал на оголенное, обмякшее в бесчувствии совсем юное тело, так же познавшее безудержную власть палача. Оно напомнило монаху старое художественное полотно какого-то палестинского живописца, изображавшее распятие христианского божества с семью именами. Обнаружив картину в Галерее искусств, он приказал уничтожить как вредную вере. Тогда он сказал, глубоко не вдаваясь в суть этих имен, совсем не принимая в расчет, что какими-то из них называли Бога-отца, а какими-то Бога-сына: “Легко развалить, труднее собрать. Эль, Элах, Элохим, Хава, Яхве, Иегова, Иисус  когда нет единого, нет и единства. Люди перессорятся, утверждая каждый свое. И не будет ни правых, ни виноватых”.

Недолгая встреча с Се Тэном точно добавила ему некоторого успокоения, Сянь Мынь позволил себе усмехнуться неожиданному воспоминанию, подошел ближе к подвешенному на цепях княжичу и осветил факелом лицо.

Оно было в кровоподтеках  юное и красивое лицо юноши, словно его пытались насильственно расчленить на несколько частей и рвали щипцами; Сянь Мынь непроизвольно поморщился.

Будучи сыном знатного тюркского предводителя с кровью князей-ашинов, генерал-губернатора Шаньюя, и с детских лет находясь в Чаньани на положении императорского аманата, то есть заложника, юноша состоял под негласным надзором особых государственных служб и нередко приглашался на важные государственные приемы, Сянь Мынь был знаком с ним неплохо. Но больше всего знал из доносов как о гуляке и прощелыге, любителе выпить и поволочиться за симпатичными дочерями вельмож. Похождения любвеобильного тюрка не однажды становились предметом серьезных разбирательств в высоких комиссиях по нравственности и государственным чинам. Правда, в последнее время, не без усилий монаха, поручившего присмотр за княжичем офицеру Тан-Уйгу, юный отпрыск знатного рода сильно переменился, нареканий не вызывал. Он был тонок в талии, жилист и дьявольски привлекателен. Его продолговатое тюркское лицо, обрамленное черными волосами в завитушках, мгновенно притягивало взоры дам, жаждущих приключений, вызывая и возгласы удивления, и тайные женские вздохи.

Отцам благородных семейств, имеющим легкомысленных дочерей, подобный бестия, приближенный ко двору, одно наказание. Жалоб на таких полно во всех палатах и канцеляриях.

Достигали они и ушей императрицы, на что императрица говорила усмешливо, сузив хищно глаза: “Достойнейший муж, вспомни себя молодым! Ты сам никогда не охотился за нежным цветком из запретного сада?“

“Но честь моей дочери!”  изливался возмущением вельможа, доведенный до крайности.

“Чтя обычаи, твое юное создание должно быть в колодках, создающих ее будущую привлекательность тонкими ножками, а не посещать вредные заведения. Ты ее породил, ты за ней и следи”.

Высвечивая факелом и воспользовавшись бесчувственностью молодого заключенного, Сянь Мынь внимательно изучал его изуродованное обличье, искал на нем какие-то важные перемены.

Еще недавно бывшее до неестественности нежным, как будто бархатным в завлекательной смуглости, сейчас оно выглядело грубым, отечным, покрытым коростой, углубилось морщинами пережитого страха, было перекошено болью изломавшихся тонких губ.

Кровоточило и его стройное, изогнувшееся в цепях, безвольно обвисшее и до пояса оголенное тулово.

В кровавых рубцах, рваных ранах были плечи и грудь, и весь торс Ючженя, не вызвав у Сянь Мыня ни жалости, ни сочувствия.

Впрочем, любое состояние измученного пытками человека никогда не рождало в монахе глубокого сострадания  его интересовала только крепость духа, внутренняя сила противостояния мучительству, одержимость истязаемого. В этом он и Повелительница походили друг на друга. Отличались они лишь тем, что императрица наслаждалась насильственной смертью жертвы, выбранной лично ею, и предшествующими этому человеческими страданиями и муками, запечатлевая на маленьком благоухающем личике надменное торжество, а в монахе они возбуждали скрытое любопытство и глубокие раздумья, морщившие лоб и накалявшие шрам

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Пожалуйста, войдите, чтобы комментировать.