Лучшее место на земле. Кн.1-2

Белецкая Екатерина

Просмотров: 731
Категории: Фантастика
5.0/5 оценка (1 голос)
Загружена 02.08.16
Лучшее место на земле. Кн.1-2

Купить книгу

Формат: PDF, TXT, EPUB, FB2
Избранное Удалить
В избранное!

Авторы: 

БЕЛЕЦКАЯ Екатерина
ЭЛЬТЕРРУС Иар

Никто не застрахован от ошибок, и мобильные агенты Официальной службы не исключение. Но цена некоторых ошибок зачастую выше, чем можно себе представить. В результате ссоры, произошедшей между Итом и Скрипачом после распада семьи, оба официала оказываются в мире Терры-ноль. В мире, который не может существовать даже теоретически. В мире, вобравшем в себя несколько кластеров Глобальной Сети. В мире, где умирает Контроль… Ситуация на планете катастрофическая – сам факт существования Терры-ноль грозит большими проблемами всей обитаемой вселенной. Вот только уходить из этого мира не хочется. Потому что для одних он – место для смерти, а для других – лучшее место на земле…

Часть первая
Интродукция


01
Домодедово — Москва
Кома


…то что потому что, что потому ч…
…тут что-то… то… чт… т…
…тут я что я, я что я потому что…
У темно-фиолетовой воды не бывает ответов, и придется вспоминать как-то еще, потому что темная вода укрывает тебя, и не выбраться из подводных трав, не выбраться уже никогда, и ты это знаешь.
Кажется, сначала вода была красной, или пурпурной, или багровой, или коричневой, и пахла солью, а потом стала такой, как сейчас, и не меняется.
Уже давно.
Уже очень давно.
Слишком давно.

* * *

А смысл в этом хоть какой-то есть?
— …так кто-нибудь хоть время-то записал?
— Да хрен его знает, какое время. Записали с трех до шести, вроде.
— Так Петруха там вроде в семь шел…
— …ну и писала бы семь, чего тогда шесть?
— Да хрен разница, гость же… все равно помрет. Гости всегда умирают…
— Гость или не гость, а отчетность должна быть. Давай, Сонь, переправь на семь в карте… Куда пишешь, дура, это ж второй лист, а надо в первый! Второй — это дежурный заполнял!..
— Так там же шесть…
— Шесть — это когда обратно перевели, в палату, из операционной…
— А…
— Не акай, пиши нормально, где положено!

* * *

Гости всегда умирают, это аксиома, которую нужно знать.
Значит, гости всегда умирают. Я гость, и, следовательно, я умру.
Элементарный вывод…

* * *

Фиолетовая вода всколыхивается редко, и чем дальше, тем более странно проявляют себя её движения и ритм. Сейчас…
…я тут я…
…я потому что я тут потому что у…
…я тут потому что…
Что.

* * *

— …чтоб его колоть всем подряд! Дорого, кто ж нам даст-то…
— А зонд?
— Какой, к шуту, зонд? Сходи на кухню, там овсянка одна на соевом молоке. И чего я буду, хреначить это дело через зонд? От ты дура… Пиши давай — питание не вводили из-за клонического спазма. Написала?
— Тёть Варь, тут вся карта за полтора месяца «из-за клонического спазма»…
— А тебе велика печаль?
— Ну так помрёт же… жалко…
— Жалко, девочка моя, у пчёлки в жопке. А гости, они все всё равно того… и вообще, чем жалость разводить, присмотрела бы себе лучше парня. Девятнадцать лет, а всё в целках.
— Да ну их. В городе найду.
— Еще скажи, шофёра, — смех, издевательский и глумливый. — Нужна ты там в городе, прям заждались…
— Тёть Варь, может, правда овсянку эту… пятый месяц же пошёл, я по картам посмотрела, все другие за неделю убирались. А этот нет…
— Вот заладила, паршивка! Чего тут пятый месяц? Кома? Или летаргия какая? Всё одно помрёт. Отвяжись! И нечего губы дуть, нашлась святая Мария, распустила нюни…

* * *

Что.
Что-то…
…то что, что, потому что, я потому что…
…потому что я, тут я, тут потому что…
…я потому что ум…
Видимо, полная остановка времени — темно-фиолетовый цвет очень способствует таким вещам.
Гости вязнут в темно-фиолетовом времени, и поэтому они…

* * *

— Москва? Ало, Москва? Девушка!.. Девушка, да, это Москва? Ало! Ало! Соедините с институтом изучения биологии ВФЖ… Нет, не ФБЖ, а ВФЖ… Добавочный сорок три… Сорок три, говорю! Ало! Ало! Федор Васильич, это Конаш, Александр Конаш, да… отдел комиссий… Федор Васильич, я с Домодедова звоню, с районной больнички, которая у точки номер тысяча восемнадцать, да… Спасибо, да, и вас так же… Спасибо… Говорю, с комиссией приехал, а у них гость живой! Ало! Да, гость, говорю, живой! Срок? Почти восемь месяцев… Так я про что!.. Да, живой… а, нет… в коме… но удивительно, что живой, да… Так они не доложили, стервозины, я уже наорал, а толку-то… везти? Нет, Федор Васильич, не получится… не транспортабельный, нет… говорю же, кома, восемь месяцев… Степень? Вторая или третья… ну, глубокая, если по Шахновичу, да… Так они его не кормили, ворье проклятое… почти совсем, не знаю я… да понятно, что рапорт, а толку что с того… Остаться? Федор Васильич, никак не могу, дочка у меня на этой неделе рожает, да… мальчика? Хотелось бы, а то бабья в семье… да, да…. Ага… хорошо… меры я приму, и чтобы приготовили к дороге, да? Ой, боюсь, не получится, хоть и готовь… Нет, энцефалограф сломан у них, нету… а чем я проверю?.. Самостоятельное, да… остальное все совсем ни к черту… ну да, считай, угробили… если бы сразу… хорошо, я тогда… да, я оставлю распоряжения, и через неделю попробуем перевезти… смотрел, смотрел, это не карта, а паноптикум, да… не знаю, кости одни и пролежни… нет… да нет, нет, в том-то и дело… Хорошо, Федор Васильич, понял, сделаю…
Звяканье, и голос мгновенно из услужливого становится командным:
— Ну, суки, все. Если помрет, с вас три шкуры спустят, будете на ферме кроликов до скончания дней дрочить!
— Александр Евгеньич, ну это…
— До «нуэткалась», рыба моя. Значит, так. Четыре раза в сутки кормить, по пятьдесят миллилитров первые три дня, дальше чуть поднять. Молоко с желтком и сахаром, через зонд. Капать три раза в сутки, и не врать мне, что в больнице нет раствора Рингера-Локка и что вы не пускали его налево военной части! Карту вести нормально. Через неделю заберут. И если вы за неделю не подготовите так, чтобы перенес дорогу, я тебя утоплю, суку, в ближайшем канале, ясно? Поняла?
— Александр Евгеньич…
— Я тебя спрашиваю, поняла?!
— Поняла.
— Вот и славно. А теперь пошла вон.

* * *

…что-то, что…
…потому что важное потому что…
…я что-то, потому я что… я…
Зачем фиолетовая вода сейчас пахнет тиной, тленом и солнцем? И откуда в моей тишине этот противный постукивающий ритм?.. механический постукивающий ритм, и запах — тлена и солнца?

* * *

-…а глаза почему открыты тогда?
— Бывает. Видишь, зрачки здоровенные? Это называется — мидриаз. Мозг, значит, поврежден. И глаза тоже.
— Интересно как…
Да, действительно, это интересно.

* * *

Прохлада, полумрак, ленивое движение воздуха.
-…положительно, то есть активность мозга присутствует, хоть и весьма снижена. Это хорошо, шансы есть. Все остальное…
-…удивительно, что при таком истощении… там, конечно, врут, что с самого начала так и было, но что-то я не верю, чтобы парень двадцати пяти лет максимум весил в нормальном состоянии двадцать восемь килограмм.
— Это верно. Пока что общая терапия, надо полечить то, что досталось в наследство от Домодедова. Через пару недель, если будет положительная динамика, иссекайте пролежни. Кто-нибудь пишет?
— Да, Федор Васильич, — голос ломкий, молодой. Подросток?..
— Кормить шесть раз в сутки. Через несколько дней, как станет получше, проверьте рефлексы. Если сможет глотать, будет очень хорошо. Два раза в сутки — кислородную палатку. Если опять же будет динамика, через месяц после устранения проблемы с пролежнями — массаж. Ну и по состоянию, конечно же. С завтрашнего дня начинайте курс антибиотиков, и все, что надо сопутствующее — витамины, глюкоза. Можно попробовать мышечные релаксанты, но только с контролем дыхания. Скорее всего, не понадобятся.
— Хорошо, Федор Васильич.
— Через полтора месяца приеду из Франции с конференции — все проверю. Смотрите, мои хорошие, не подведите. Этого надо вытащить. Это шанс — и для науки, и для нас всех. Первый живой гость в мире, ребятки, это прорыв, и прорыв серьезный. Я на вас надеюсь.
— Федор Васильич, а можно вопрос?
— Конечно, спрашивай.
— Исследования проводить можно?
— Умница. Не можно, а нужно. Обязательно. Только с забором венозной крови не усердствуй,
Чей-то смех.
— Я совсем не это имел в виду…

* * *

Темно-фиолетовую воду зачем-то разбавили чем-то серым. Наверное, тоской. Муть. Потрескивание и пощелкивание. Но все-таки в большей степени…
Нет.
Тишина.
Вакуум.
…я кто…
…потому что я кто…
…кто-то потому что потому…
…я…

* * *

— Удивительно, что удалось… нет, мне кажется, что сам справился. Организм молодой, сильный, вот и вытянул… Ездил я туда, с Сашкой Конашем, посмотрел. Коровы тупые. Стоят, глазами хлопают и постоянно врут. Через слово! Записал на диктофон…
— Переломов, кстати, было ничуть не меньше, чем у других гостей. Я поднял статистику за последние полгода. Все восемнадцать случаев по России за это время. Нет, ничуть не меньше. В карте не все, только то, что они пытались делать. Обе ноги, правая рука — предплечье, левая — запястье, правая ключица, три ребра справа, пневмоторакс. Самое плохое, конечно, голова…
— Если бы нейрохирург был, то, возможно…
— Откуда в Домодедове нейрохирург, да еще в этой жопе?
— Не ругайтесь, сударь мой. Не годится так…
— Судя по карте, они все-таки взяли его на стол. Сделали, что сумели, удалили участок кишечника, что-то там еще было… ну переломы выправили и зафиксировали. А рану на голове просто зашили. Подняли крючком костный осколок на место, и зашили. Представляете? Можно только догадываться, что там было, под этим осколком. Скорее всего, обширная гематома, поврежденные оболочки, отек…
— Домодедову я, понятное дело, напинал, а толку-то с этого? Конаш им тоже напинал. Только эти пинки — дело бесполезное, после того, что уже наворочено. В карте, опять же, например, про тазовые кости ничего нет, а на рентгене — три трещины…
— …с одной стороны да. Но по факту — это все зажило. Криво-косо, но зажило. Может, и хорошо, что они мало сделали. А то от таких «специалистов» чаще всего одни неприятности.
— Местный хирург сказал, что анатомия «частично не человеческая». Что-то он там углядел, что его напугало. А что — объяснить не может, троечник. Заштопал, откуда лило, и на фиг с пляжа…
— Ой, я бы вечерком купнуться съездил, — сладкий зевок, хруст разминаемых пальцев. — Жарища такая…
— А в столовой сегодня щи давали, ходил уже? Тетя Сима так варит, что тарелку съешь и ложкой закусишь. Мать — и то так не варит…
— Схожу сейчас. Назначения только оставлю…

* * *

Осторожно, вы же меня разбудите. Не хочу. В привычный темно-фиолетовый фон вливается откуда-то резкая, острая, раздражающая струя, блестяще-синяя, пахнущая почему-то эфиром или…
Нет, не эфир.
Что-то еще.
Это называется… называется… я вспомню, я должен вспомнить, вспомнить, помнить, нить… нить…
…кому…
…потому что я что кто-то…
…кто-то ска…
…потому что я… не я….

* * *

— …через три недели после удаления пролежней… За полтора месяца прибавил почти семь килограмм, думаем, что теперь будет прибавлять быстрее. Сейчас уже точно вторая степень. Если продолжать терапию, через какое-то время, надеюсь, сумеем вывести. Мидриаза больше нет, теперь все по классике — миоз, восстановились корниальные и глоточные рефлексы, на энцефалограмме тоже изменения. Начал двигаться, раньше вообще ничего не было.
— Какой диагноз поставили по ЧМТ?
— Диагноз ясен — диффузное аксональное повреждение мозга. Но при явной положительной динамике, а так же при общем улучшении можно сказать, что в вегетативное состояние он не перейдет.
— Замечательно. Вы молодцы. Ребятки мои, давайте только не будем торопиться. Главная задача — помочь организму справиться самостоятельно. Не подталкивать его к этому, а создать условия, чтобы боролся сам. Прогнозы пока делать рано, но…
— …все-таки сильно ослаблен. Попробуем ванны, пока что два раза в неделю. Я бы еще назначил…

* * *

Какое-то движение… фиолетово-серое — уже привычно, но вот движение, одновременно, сразу, теплое, монолитное, сдавливающее, и еще запах… йод?..
…кто-то…
…нет…
…потому что я…
…что я потому что, что, что, что, что-о-о-о…
…что я не помню/помню…
…что сказал, что… кто…

* * *

— Сопор. Восстановилась болевая чувствительность, зрачки адекватно реагируют на свет. Это уже не кома, по сути дела — глубокий сон.
— Какой общий срок?
— С момента… ммм… появления — год и два месяца.
— Порядочно, да…
— …круглосуточный пост. Обязательно! Если придет в себя, седируйте, возможен шок. Сразу же вызывайте меня. Никаких попыток поговорить ни в коем случае не делать, да он и не сумеет, думаю — откуда ему наш язык знать? Скорее всего, будет еще и посттравматическая амнезия, поэтому…
— …нет, для доклада еще явно не время, что вы. Статью я пишу, но закончу только по общему результату. Очень интересный получается материал, на Госпремию вполне тянет…
— …а как вы его называете, кстати?
— Что?.. Да никак. Гость и гость, как еще называть.
— А номер в реестре?
— Ой, там, кажется, тридцатая тысяча, а по России он был на тот момент шесть тысяч чего-то там, уже не помню… и все-таки исходные условия были у него начально другие, видимо, потому он и выжил. До него во всех случаях при появлении у объектов фиксировалась крайняя степень дистрофии, а при вскрытии — поражение продолговатого мозга, гипоталамуса и гипофиза. Они умирали не только от повреждений, еще и из-за того, что в организме за считанные дни наступала полная дисфункция всех процессов. А здесь, несмотря на очень серьезную ЧМТ и сочетанную травму, эти отделы мозга затронуты не были. И организм очень сильный, видимо. Один факт, что он восемь месяцев продержался в Домодедовской больнице, и при этом мало что не умер от истощения, но еще и дышал самостоятельно, говорит о многом.
— Домодедово я готов сравнять с землей или всем составом утопить, где получится. На всю больницу оказалась одна толковая девчонка… да, конечно, перевел в Москву, теперь у нас работает. Вроде бы замуж собирается… Остальные — уроды, пробы негде ставить. Я предлагаю сформировать госкомиссию и сделать большой рейд по больницам, расположенным рядом с площадками прибытия. Этого мы, считай, обнаружили случайно и едва не потеряли. А вдруг были другие похожие случаи? И мы о них даже не знаем! Конечно, они обязаны докладывать, но вы же знаете этот подход — все спустя рукава, все через одно место, все кое-как. Инструкции нарушаются практически везде. Был же циркуляр — при появлении очередного гостя обязательно известить институт изучения биологии внеземных форм жизни! Сразу же, в течение суток! А что на практике? То телефон не работает, то главврач в запое, то…
— Больная тема, совершенно согласен. Крайняя безответственность. Появляется, допустим, гость. И что? Если есть хирург, берут на стол. Штопают те повреждения, что покрупнее, и отправляют в палату. А через неделю, самое большое, волокут на кладбище, зачастую даже без вскрытия. И хорошо, если хоть табличку с номером ставят! Был в одном регионе, так там вообще за год то ли пятерых, то ли шестерых гостей закопали в одну яму, и даже номеров не присвоили. Я тогда сам эксгумировал, вскрывал… да, то же самое, что и в других случаях — почти полное отсутствие разложения, но тела сильно повреждены посмертно. Оказывается, через эту яму какой-то умник проехал на гусеничном тракторе. Представляете?
— Ох, не напоминайте, коллега… Вы знаете, тут, кстати, на днях был интересный момент.
— И какой же?
— Сестра, которая дежурила, даже вызвала меня. Это удивительно, но… я готов поклясться, что он плакал. Беззвучно, конечно, но какие-то мелкие моменты — мимика, и еще что-то… неуловимое… Сестра сказала, что сама чуть не разревелась, но не смогла понять, почему. Вроде бы ей ни с того, ни с сего стало очень грустно. Прямо до боли грустно. Девушка она эмоциональная, в кино, когда герои целуются, особенно перед расставанием, по ее словам, так же хлюпает. И тут с ней было то же самое.
— Как в кино?.. Интересно. Не фотографировали?
— Не успели. Пока ходили за аппаратом, уже все кончилось.
— Все время хочу спросить и все время забываю. Почему не постригли?
— А вот это, коллега, еще более удивительно. Хотели. Неоднократно хотели. Меня, признаться, самого несколько смущает эта грива до середины спины, не меньше. Но… нет. Право слово, мистика, иначе не назовешь.
— Так в чем же дело?
— Дело в том, что при попытке постричь он давал нам тахикардию и резкое понижение давления. Каждый раз. Поэтому мыли, расчесывали, но стричь так и не решились.
— Действительно, мистика. Абсолютно необъяснимо… может быть, рефлекторное?
— Знаете, даже самые простые и обычные люди в коме иногда проявляют какие-то странные реакции. Что же говорить про этот случай, который от стандарта явно отличается? Не может не отличаться. Но при этом, согласитесь, за полгода вывести из комы третьей степени и добиться такого результата…
— Да, да, согласен… Но пост ни в коем случае не снимайте. Тут обязательно должен кто-то быть, постоянно. Мистика мистикой, а дело…

* * *

…что, что, что, что, что, что…
…что-то, то, что поэтому я поэтому тут я…
…потому что…
…потому что ум…
…кто ум…
…кто-то ум… умер… кто-то умер…
Это не вода. И она не фиолетовая, она черно-багровая, и бьется в каком-то ритме, и этот ритм я знаю, этого не может быть, но я знаю, этот ритм внутри меня, это не ритм вовсе, это… в глубине…
Черно-багрово-серое, нет, все-таки вода, сквозь, насквозь, может быть, даже вверх… если отделить одно от другого, и понять, что одно внутри, а другое прикосновение неподвижно беззвучно не-живое… ткань, ветер, это слабый ветер… что это такое… что… где… где это все…

* * *

Свет.
Почему все такое серое?
Подожди, стоп, спокойно. Себя выдавать нельзя ни в коем случае. Если чуть-чуть приоткрыть глаза, совсем немного, и подождать, пока зрение освоится… ага, теперь ясно. Комната. Окно, занавешено какой-то тряпкой. Полумрак. Нет, не полумрак, это глаза врут. Просто приглушенный тканью дневной свет.
Так, теперь дальше.
Лежу.
Я лежу, видимо, это кровать. Если скосить глаза, видно, что я лежу под простыней.
Пока что не выдавать себя, видимо, меня кто-то поймал, но кто, и что вообще, собственно, случилось? Стоп-стоп-стоп, подожди! Сознание, подожди, не так быстро. Неважно, кто и почему, сейчас крайне важно для начала выбраться отсюда, потом решим и все поймем.
Выбраться…
Оглядись сначала. Один? В комнате — один? Отлично. Теперь можно уже нормально открыть глаза и осмотреться.
Стол, стул, тумбочка, кровать, какая-то стойка из металла, еще одна стойка, три синих обшарпанных баллона непонятно с чем в углу, на стуле — белая тряпка. Видимо, какая-то одежда.
Так, а я сам? Быстро — руками вверх-вниз по телу. Голый. Черт, это плохо. Придется, видимо, прихватить ту тряпку.
Почему так отвратительно слушаются руки, особенно правая? Ну-ка, еще раз! Ага, так-то лучше. Несколько глубоких вдохов… почему-то справа покалывает… может, долго лежал? Лежал и отлежал. Если долго лежал, то пониматься надо медленно. Отлично. Сел. Сижу. Адаптировался? Хорошо. Теперь встать.
Черт, как же дрожат коленки! Что за ерунда?! Просто жутко дрожат. Ладно, ничего, минуту постоять, держась за спинку кровати. Отпустить. Ну, ноги, шагайте. Шагайте, говорю! Вот именно. Сразу бы так.
Тряпка. Что-то типа длинной рубашки на пуговицах. Белая. Ладно, сойдет. Одел, теперь застегнуть пуговицы. Пальцы не слушаются… ладно, пока что так, хотя бы три, потом остальные… а тут, оказывается, жарко… теперь — к двери. Немного приоткрыть и осмотреться.
Коридор, залитый ярким летним солнцем, длинная череда высоких окон, сложная смесь запахов, по большей части незнакомых, или вызывающих какие-то непонятные ассоциации. Высокий потолок, пыльные люстры, лепнина, грубо покрашенные в грязно-бежевый цвет стены, кое-где в трещинах, в сколах, отвалившиеся кусочки штукатурки на потолке, истертый деревянный пол, кажется, паркетный…
Главное — пусто. Никого. Осторожно, придерживая дверь, выходим… так… теперь хорошо бы бегом, но с ногами какая-то ерунда… ничего, разойдусь, для начала просто быстрым шагом, а теперь можно и ускориться немножко… нет, действительно, очень жарко, и какая же духота… проклятая тряпка липнет к мгновенно взмокшей спине, волосы мотаются… кажется, они были короче, почему сейчас так?.. нет, не понимаю, это все потом, потом, надо выбраться, сбежать, поэтому быстрее, пока никто не появился… Что это? Лестница? Куда мне, вверх, вниз? Выглянуть в ближайшее окно. Ага, город. Где-то внизу — пыльная зелень, крыши, река… Значит, вниз. В городе можно хорошо затеряться, мне же приходилось теряться в городах, да? Приходилось, приходилось, помню, что приходилось.
Только бы не свалиться, костей не соберешь. Прохлада, гулкий звук шагов, а ведь хорошо, что я босой, в обуви шумел бы сильнее, ни в коем случае нельзя останавливаться, ладно… Вниз — не вверх, иди себе и иди… сердце колотится, но это тоже ерунда… сколько же я лежал? Неделю, две? Нет, про это тоже некогда… быстрее, быстрее! Последний пролет, тамбур, снова тяжелая деревянная дверь, сначала надо выглянуть…
И тут пусто?!
Такого везения не бывает…
Надо пользоваться. Поэтому — снова бегом, через эту маленькую площадь, вон к тем домам, в переулок, потом… направо? Налево?..
Черт, что-то мне нехорошо.
Что-то совсем мне нехорошо, нужно сесть. Плевать, куда. Срочно сесть, а иначе я просто упаду. Грязно-серый бордюрный камень в жидкой тени какого-то куста. Акация? Фиг знает, похоже… где я видел акацию? А много где… пыльные зеленые стручки с мелкими семенами, перистые листочки…
Сижу.
Совсем нехорошо. Сердце колотится где-то в горле, дышать тяжело, как тяжело дышать, перед глазами — рой черных точек, и руки немеют, не чувствую… Ничего, пройдет. Посижу, отдохну, пройдет. Пуговицу бы только расстегнуть верхнюю, вот только руки не действуют…
— А это чего тут?
— Да небось с нашего же института. Пьяный, что ли?
— Днем?
— И чего б не днем? Налакаются спиртяги разбавленной, чего им, лаборантам… видишь же, в халате. Совсем, видать, бухой.
— Твою ж мать… в халате! Дак это ж бабы Надин халат! Видишь, на кармане — «Надежда Колоскова»! Ах ты ж сука! Халат попер! А ну, иди сюда!
— Погоди, Петь, он вроде не пьяный, не пахнет спиртом-то. Слышь, ты, эй! Где халат взял? Вставай, давай! Халат, говорю, где подрезал? А ну-ка пошли! Отрастил волосья, так, думаешь, сразу можно чужие халаты тырить?
— Пошли его к бабе Наде отведем, пусть полюбуется! Ворюга!.. Слуш, а он без штанов, — смех. Надо поднять голову, и посмотреть. Молодые, загорелые, одежда одинаковая — белые майки-борцовки, синие штаны. Двое. Другие подробности не дают рассмотреть черные точки.
— Вставай, говорю!
Я бы рад. Но не могу. Все, сдаюсь. Добегался. Кажется, совсем добегался. Сейчас они меня прямо тут и… смотри-ка, нет. Взяли под руки, потащили. Обратно, видимо. Точно, обратно… Ну, один-ноль в вашу пользу. Ноги вообще не идут, совсем. И сердце все никак не успокоится, сволочь.
— Ты тут с ним посиди, чтобы не сбежал, а я пойду бабу Надю приведу.
— Слушай, он чего-то того, по-моему. Может, больной? Или перегрелся?
— У нас если кого за руку на воровстве поймать, тоже сразу и больной, и перегрелся…
— А вон она! Баба Надя! Баба Надя, давай, чаль сюда, нашелся твой халатик! — это тот, который посветлее, и с волосами ежиком.
— Ой, мамочки… всего на пять минут отошла… ну, на десять… Господи… Мальчики, вы где его нашли?!
— Халат?
— Да нет. Этого вот…
— За тем домом, на поребрике сидел.
— Ой, чего будет…
— Чего будет? Ну, постираешь халат, делов-то…
— Ой, мальчики… упустила… уволят…
Быстрые шаги, тень. Разгневанное сопение.
— Что тут происходит?
— Федор Васильич…
— Я спрашиваю, что тут происходит?! Надежда Ивановна, вы что?! Вы отдаете себе отчет?!
— Федор Васильич, так чаю отошла попить… на пять минут всего…
— С вами потом будет отдельный разговор. И на квартальную премию можете не рассчитывать!
Надо поднять голову и посмотреть, кто это — голос знакомый. Определенно, я его слышал раньше. Голову надо поднять, но голова не поднимается. Перед глазами, вместо яркого солнечного дня — рой черных траурных мух. В ушах звенит. Все сильнее и сильнее. И дышать трудно. Совсем трудно стало дышать.
— Молодой человек, ну вы даете, право слово. Разве можно в таком состоянии так бегать? Вы что, на тот свет захотели?
Вот это руки! Железные. Одна — за подбородок, вторая — на шею. Задушить решил? А, нет… кажется, нет. В глаза смотрит… зачем-то… что там у меня в глазах?
— Вам плохо? Ну вы и горазды… Плохо?
Нет, блин, хорошо, не видно разве? Смотрит, ждет. Хочет, чтобы ответил? Какой это язык и почему я его знаю? Очень знакомый язык. Вот только сил говорить нет. Что-то кажется и дышать сил тоже нет…
— Тахикардия под двести… Так, вы, двое — быстро сюда носилки. Сейчас поднимем в палату. Лифт работает?
— Вроде утром работал один.
— Хорошо. Сейчас же в палату, и кардиолога срочно. Надежда Ивановна, срочно — это значит прямо сейчас, а не когда он соизволит дообедать. Все, марш-марш!
Только бы не упасть. Как можно упасть, когда сидишь? Да запросто.
— Молодой человек, вы меня понимаете?
Разговор тет-а-тет. Хорошо, надо все равно попробовать вспомнить язык, верно? Говорить удобнее, когда видишь собеседника, но выбирать не приходится. А еще удобнее говорить, когда есть чем дышать.
— Да…
Язык не слушается.
— Хорошо. Не волнуйтесь, сейчас мы вам поможем. Сядьте пока что поудобней, дышите глубже. Лечь не хотите?
Хочу?.. Я сейчас, кажется, и в самом деле лягу, хочу я этого или не хочу. Подхватил, смотри-ка. Да, лежа лучше… только голова, предательница, кружится, и в глазах темно. А вот дышать стало полегче немного…
— Скажите, как вас зовут?
Меня?.. Вот это фокус… как же меня… Господи, конечно же…
— Ит. Биэнн Соградо Ит… но я не помню…
— Ничего, это ничего. Потом все вспомните. Сейчас будет лучше, потерпите немного. Ага, вот они. Ребятки, не трясите лишнего, но быстренько.
Лязг, шум, гулкий коридор, шаги, плавно раскачивающийся мир; солнечные прямоугольники на паркетном полу, под странным углом, и потолок словно наизнанку, снова шаги, почти неразличимые голоса… звяканье, стук стекла о металл, запах — спирт? Похоже… Болезненный укол куда-то в предплечье, шипенье — сжатый воздух?.. Что это?.. Вялость, слабость, силуэты плывут, растекаются, меркнут…

* * *

…что…
Кристально-прозрачное.
Теперь все — кристально-прозрачное, я вспомнил.
Меня зовут…
Меня зовут Биэнн Соградо Ит, мне двести тридцать пять лет, я работаю агентом в мобильным подразделении Официальной Службы, локация подразделения — Орин.
Я являюсь представителем двух рас, рауф и людей, у меня совмещенный геном. Практически всю свою жизнь, за исключением самого ее начала, я считал себя в большей степени гермо, нежели человеком, но работал и с одной расой, и с другой.
У меня была постоянная тройственная семья. Двое гермо, мы — и наш муж. Вторая семья являлась браком по договору. У меня был сын.
А здесь я оказался потому…
Потому что…
…что…
Потому что умер Фэб.

* * *

В голове — сумятица, полная. Растерянность и сумятица. Первые дни он вообще ничего не понимал, и слава богу, что его не трогали. Большую часть дня он лежал в полусне-полуоцепенении и пытался как-то собраться с силами, но мысли разбегались в разные стороны, и, едва начав о чем-то думать, он оказывался один на один с растерянностью и страхом. Снова и снова накатывала, словно волны, боль от страшной потери, которая, как ему казалось, была буквально вчера, а, оказывается, прошло больше года, и теперь…
Совершенно ничего не понятно.
Ладно, попробуем мыслить логически.
Сначала…
Не получается сначала. Потому что начала нет.
А не все ли равно, если вдуматься?
Действительно, все равно. Потому что на самом деле действительно больше ничего нет. И уже не будет. Была семья. Был Фэб, которого они оба очень любили. Была Орбели-Син. Был Фэб-младший. Был дом Фэба, дом Орбели. Была работа. Была спокойная уверенность в собственном завтра.
И в одночасье ничего не стало.
Нет, не совсем так. Не в одночасье, конечно. Фэб был стар, более чем стар, и умер он…
Он умер просто от старости, стараясь держаться до последнего.
Умер в своем родном доме, у них двоих на руках.
А потом…
Потом рыжий сделал что-то… или сказал что-то… проблема в том, что я помню, что именно он сказал, но это причиняет такую боль, что сознание, кажется, блокирует эти слова автоматически. Полностью.
И в тот момент я понял, что нет больше ничего.
Ни дома.
Ни семьи.
Ни, видимо, даже работы, потому что работать с ним рядом после этих слов просто не получится — и…
И я что-то сделал.
Что-то сделал, и в результате оказался… где-то.
Непосредственно — здесь.
Не знаю, что такое это здесь.
Впрочем, все равно.

* * *

Федор Васильевич приходил ежедневно, но обычно совсем ненадолго. Вежливо здоровался, бегло осматривал, делал какие-то пометки в маленьком, переплетенном в линялую кожу блокнотике. Пожилой сухощавый человек, всегда гладко выбрит, подтянут, отстраненно доброжелателен. Всегда спрашивает, не нужно ли чего-нибудь.
Нет, спасибо, ничего не нужно.
Мне действительно ничего не нужно.
Разве что понять, для чего вы меня спасли.
Я не хотел, чтобы меня спасали. Я сделал все, чтобы меня не спасли. А вы взяли, и для чего-то спасли — и вот я тут, в неизвестности, живой снаружи и мертвый изнутри.
Зачем?
— Ит, нам не нравится ваше состояние. Оно явно вызвано не травмой и не последствиями комы. Мы хотим помочь вам, понимаете?
— Да, понимаю. Спасибо, мне ничего не надо. Все нормально.
— Вы говорите это третью неделю. И ни разу за это время даже не вышли из палаты. Я полагаю, что происходящее с вами — последствия какой-то психологической проблемы. Вы не хотите поговорить об этом?
— Нет.
— Молодой человек, я бы все-таки попросил вас…
— Я не молодой и не человек. Я, как минимум, впятеро вас старше. То, что я выгляжу подобным образом, обусловлено только тем, что я — больше чем наполовину рауф пола гермо. Я уже говорил вам об этом, и…
— Вы только не волнуйтесь и простите меня, пожалуйста. Мне почему-то кажется, что если вы расскажете, в чем проблема, вам станет легче.
Вот тут вы, Федор Васильевич, сильно ошибаетесь. Легче мне не станет. Рассказать, конечно, можно, это не изменит ничего и ни на что не повлияет. А мне станет, наверное, еще тяжелее… так мне и надо, впрочем.
— Я не вижу в этом смысла. Вы все равно не поймете большую часть того, что я буду объяснять. И много слов просто не переводится на русский язык.
— Но все же давайте хотя бы попробуем.
Федор Васильевич исподволь внимательно поглядывал на собеседника. Прогресс, прогресс. Впервые за все время удалось немного разговорить. Ни в коем случае нельзя дать ему сорваться в пике, надо дотащить любой ценой до результата — столько информации, и если упустить, то все пойдет прахом. Он знает. Он невероятно много знает, и терять этого… человека… ни в коем случае нельзя. Психологи сначала посоветовали выжидательную тактику, но она ничего не дала. Сейчас — родилась версия чуть-чуть сменить линию поведения, вывести на разговор. И он вышел. Не отвернулся молча к стене, как делал две с половиной недели, а пошел на контакт.
Хорошо.
— Может быть, вы будете спрашивать? — сам предложил. Ну надо же!..
— Давайте попробуем вопросы. Для начала — вы сказали, что у вас была семья. И у вас был муж. Как вы себя назвали?
— Гермо. Это пол. Наша раса имеет три пола.
— И у вас был муж?
— Да.
— Подождите. Вы — гомосексуалист? У нас это не возбраняется, но некоторые, знаете ли…
— Нет, я не гомосексуалист. Для нашей расы это невозможно по физиологическим причинам. Я — гермо. Гермо — это мужчина и женщина одновременно.
— Средний род?
— Нет. Два рода в одном. По отношению к мужчине нашей расы я — женщина, по отношению к женщине — мужчина.
— Но вы так же сказали, что у вас есть и человеческие гены?
— Да. Это мужские гены. С человеческой точки зрения я — мужчина.
— Давайте тогда придерживаться все-таки человеческой точки зрения, мне так проще, — предложил Федор Васильевич. — Итак, у вас была семья. Если я правильно понимаю, произошло что-то, из-за чего она прекратила свое существование?
— Да. Умер Фэб, наш общий муж.
— Почему это произошло?
— Просто от старости. Он не хотел умирать, но…

* * *

Смерть ходила по дому, а они ходили, как тени, за нею следом. Ходили и видели то силуэт в окне, то отблеск на полу, то ощущали движение воздуха или что-то еще, для чего не существовало слов.
Ходили по очереди, кто-то один сидел рядом с кроватью Фэба, сидел и слушал, а потом его прогонял второй, и теперь уже тот, кто сидел, продолжал свое бесконечное странствие.
— Милые, дорогие мои, не надо… — просил Фэб. — Мне очень горько покидать вас, но я слишком устал, чтобы остаться… Вы столько сделали для меня, вы пришли ко мне, когда я думал, что жизнь моя кончена, и подарили мне новую… я так благодарен вам… но что в мире есть вечного…
Они были единственными, указанными в его завещании. Единственными, кто имел право принять его смерть. Никого больше он не позволили позвать — ни сына, ни их жену… Принимать смерть имеет право только тот, кто любит… и кто способен это выдержать.
Ит сидел рядом, держа Фэба за руку, а по другую сторону кровати точно так же сидел, сжав другую безвольную белую руку, Скрипач. Ит молчал, говорить не было сил. Молчал, удерживая холодеющую ладонь в своей и всем телом слушая волшебный, неземной запах; запах, который был Фэб, который за двести лет стал не просто родным, нет, он стал символом дома, он был любовь, и вера, и утренний чай за общим столом, и прощание перед долгой дорогой. Светлый, прозрачный, чуть горьковатый запах весенних трав, каких-то цветов, дикого меда и моря… «твоя голова сама достраивает эту картинку»… в моей голове живет этот запах, пока жив Фэб, пока еще слышно его дыхание, и надо запомнить, удержать, сохранить…
— Спасибо… — еле слышно выдохнул Фэб.
И…
И мир стал рассыпаться на части.
Запах, который был главным символом всего, вообще всего на этом свете, стал уходить, истончаться, меркнуть. Скрипач по другую сторону кровати сполз на пол и, удерживая в своих ладонях мертвую руку, беззвучно рыдал, давясь слезами, задыхаясь, а он, Ит, сидел неподвижно, не в силах справиться с дикой болью внутри, которая поднималась и поднималась, все выше, выше, захлестывая его существо и безжалостно разрушая все, чем он до этого был.
…они похоронили Фэба вечером, сами. Рядом с могилой его первой жены, Гиры, появилась вторая. Скрипач откуда-то привез такой же длинный камень, и они вдвоем выжгли на нем — «Фэб».
И вернулись в дом.
И дом впервые встретил их холодной звенящей пустотой, в которой не было жизни.
Ит прошел в кухню, вытащил из шкафа бутылку, сделал большой глоток, потом, не глядя, сунул бутылку Скрипачу. Тот тоже отпил, брякнул бутылку на стол. Вытащил из соседнего шкафа вторую, поставил рядом с первой. Света они не зажигали. Ни одному из них просто не пришло это в голову.
Кажется, они пили всю эту бесконечную ночь.
Пили и снова бродили по пустому, мертвому дому.
Рассвет застал Ита рядом с могилой. Он осознал, что лежит на земле, у самого камня, и изо всех сил впивается в эту землю окостеневшими пальцами.
Шаги.
— Что ты здесь делаешь?
В голосе — какая-то странная неприязнь и отчуждение.
— Я не могу…
— Ты не можешь? Ты думаешь, я могу?
— Ты там, а я здесь…
— Чего ты этим хочешь сейчас добиться? Ты его не вернешь. И никто его не вернет.
Никто его не вернет… да…
— Не могу…
— А о других ты подумал?
— О ком?
— Хотя бы обо мне! Или о Син! Или о младшем! Ты не можешь?! Отлично! Тогда возьми лопату и выкопай его — вдруг полегчает!
Шорох по траве, удаляющиеся шаги.
Возьми и… что?.. Вот, оказывается, как? Ты меня ненавидишь? За то, что я любил его так же, как тебя, как всех вас — ты меня ненавидишь?
Значит, мне нечего тут больше делать.
Мне тут не место.
Мне нигде не место.
Дальше он, кажется, все-таки поцеловал камень, или нет, этого в памяти не осталось. Осталось другое — ощущение одиночества, полного и абсолютного, когда на боль от смерти накладывается боль предательства, многократно усиливая ее, умножая, увеличивая.
И…
Я что-то сделал.
Кажется, я отошел в сторону, чтобы не повредить случайно оба камня.
Отошел и…
Я ударил. По себе. Через Сеть. Я хотел только одного — чтобы меня больше нигде не было, и чтобы не было этой боли. Она оказалась больше, чем я сам, и я не мог этого вынести… кажется, сейчас тоже не могу.
Дальше я ничего не помню.
Простите.

* * *

— Что такое Сеть? Ит, вы уже упоминали о ней, но до сих пор ни разу не уточнили, что вы вкладываете в это понятие?
— Это ментально-энергетическое построение… извините, я не хочу говорить.
— Хорошо, тогда на сегодня все. Один момент, вернее вопрос. Простой, он не относится к… вашей трагедии. Сумеете ответить или лучше завтра?
— Попробую.
— Через неделю я буду выступать с докладом по вашему случаю. Тут, в нашем же институте, ехать никуда не надо. Вы согласитесь присутствовать?
— Это обязательно?
— Желательно. Работа, которую мы проделали, нуждается в…
— Можете не продолжать. Если для вас это принципиально, я постараюсь… там быть. Если людей будет не очень много. Мне тяжело… когда много людей, думаю, вы понимаете, почему.
— Нет-нет, что вы! Человек двадцать, ну тридцать — для большой аудитории это капля, там будет почти пустой зал.
— Я приду. А можно встречный вопрос?
— Конечно же!
— Зачем я вам нужен?
Растерянность. Впервые — самая настоящая растерянность. Он не понял вопрос?
— Простите, но я несколько…
— Для чего я вам понадобился? Я умирал, но вы с какой-то целью стали лечить меня. Обычно это делается все-таки не просто так, особенно в мирах, подобных вашему.
— Эээ… Ит, я не знаю, какие у вас порядки, но у нас есть такое понятие, как оказание помощи. Не имеет значения, о ком идет речь — о госте, таком, как вы, или о любом другом человеке. Если есть возможность, то…
— Когда я был… в коме, я слышал обрывки разговоров. Из них я сделал вывод, что мне в какой-то степени повезло, если это можно так назвать. Я сейчас был с вами откровенен и теперь прошу быть откровенным со мной.
— Ну, в таком случае… понимаете ли, само по себе такое явление, как гости, у нас распространено достаточно широко. В одной только России находится около полутора тысяч действующих точек выхода. И за год появляется от сотни до полутора сотен гостей. Но они не выживают. Ни один не выжил за все это время… кроме вас. Мы не знаем природу этого явления, не знаем, откуда они к нам приходят, мы пытаемся изучать, но дело в том, что…
— Погодите. Вы хотите сказать, что…
— Да. Именно так. Вы — первый выживший, и поэтому, если, конечно, вас не затруднит… мы были бы рады любой информации, но если вы против… Вы спросили, зачем вы нам нужны, но меня гораздо больше волнует, зачем мы нужны вам, Ит?
— Мне?
Так, теперь, кажется, моя очередь растеряться.
— Я не знаю.
— Ладно, думаю, что на сегодня все. Отдыхайте. И очень вас прошу, поужинайте. В вашем нынешнем состоянии нельзя есть один раз в день, вам просто не из чего будет восстанавливаться.
— Спасибо за заботу, но я, с вашего позволения, все-таки сам решу, хочется мне есть или нет.
— Не могу вам это позволить. Вот когда вы перестанете находиться под опекой нашего отдела, творите, что хотите. А сейчас — выполняйте назначения.
Наверное, это смешно.
Только смеяться не хочется.
Потому что все равно.


* * *

— …вероятность его потерять. В то же время, свободу волеизъявления никто не отменял. Если он выпрыгнет из окна, мы ему в этом помешать все равно не сумеем.
— Не думаю. В какой-то степени, возможно, религиозен. Это очень тяжело — когда жить не хочется, а самоубийство — смертельный грех. Может быть, как-то сменить обстановку? Дать провожатого, пустить в город? Новые впечатления и все прочее…
— Если он согласится. Хотя, знаете, на докладе он вел себя образцово. Какая-то вроде бы даже военная выучка чувствовалась. Собрался, подтянулся… отлично и подробно отвечал, вежливо, объемно. Даже нашим самым отъявленным идиотам, которые ничего умнее не придумали спросить, не инопланетянин ли он.
— И что ответил? Знаете, коллега, мне жаль, что меня не было — но конференция, сами понимаете…
— Он совершенно спокойно ответил, что именно так и есть, а потом добавил, что спрашивающий с его точки зрения — тоже в некотором смысле инопланетянин. Еще один момент мне очень понравился. Прежде, чем начать давать ответы, он поблагодарил наш отдел — за то, что сделали для него. За помощь. Такое ощущение, что он… знаете, это похоже то ли действительно на военную, то ли на дипломатическую службу, но он служил, точно служил. Светлая голова, ясный, логичный ум. Конечно, ему большого труда стоило собраться с силами для этого доклада, да и потом он почти сутки просидел в палате, взаперти, видимо, приходил в себя. Но сам факт…
— Коллега, я считаю, что нужно в город. Сначала с провожатым, который поможет разобраться, потом можно и самостоятельно. У нас тут не тюрьма, а он не узник, согласитесь. Создается впечатление, что мы его насильно тут удерживаем.
— Да Господь с вами, конечно же нет!.. — негодование и легкое возмущение в голосе. — За здоровьем, разумеется, какое-то время следить обязательно придется, но это вовсе не означает, что…
Какого черта они затеяли этот разговор прямо под моей дверью?
Нарочно?
Им надо, чтобы я это все слышал?
Как меня хвалят, как говорят, что я совершенно свободен, как предлагают что-то…
Взрослые, умные, доброжелательные люди, вы никак не поймете, что тюрьма у меня внутри; такая крепкая, что никто ни при каких условиях не способен сокрушить этих стен.
Оставьте мне мою тюрьму.
Если вы хотите, чтобы я пошел в город, я пойду.
Но тюрьмы моей вы не трогайте.
Потому что в самом сердце этой тюрьмы сейчас сижу настоящий я и держу в своей руке руку еще живого Фэба. Фэба, который единственный во всей вселенной меня любил, принимая с первой секунды встречи таким, какой я есть, и со смертью которого умерла добрая и лучшая часть меня.

* * *

— Федор Васильевич, я хотел попросить об одном одолжении.
— Внимательнейшим образом вас слушаю.
— Я живу тут уже месяц просто так. Мне… мне неприятно, что я задаром ем свой хлеб и ничего не делаю. Я не привык, мне это чуждо и для меня это против правил. Скажите, я могу получить какую-нибудь работу, не требующую квалификации?
— По-моему, вам еще рано, Ит. Вы недостаточно окрепли. Вы были в городе?
— В городе я был, он замечательный, но я не могу больше бездельничать.
— Ит, повторю, вы еще не в том состоянии, чтобы...
— Я так не думаю. Если я буду продолжать торчать целый день в палате, я сойду с ума. Вы хотите, чтобы я был в пределах досягаемости, верно?
— Верно.
— Вот и подскажите мне, чем я могу заняться, не имея ни одного нужного навыка, но в пределах института.
— Ит, я бы попросил…
— Или вы подскажете, или я сделаю это сам. Да, у меня нет натурализации, но для некоторых видов работ она не требуется.
— Ой, прекратите вы! Сделаю я вам натурализацию, это не проблема, при моих-то связях. Но почему бы вам все-таки не долечиться нормально?
— На риторические вопросы отвечать сложно. Пожалуйста, дайте мне работу.


02
Москва, НИИ БВФЖ
Грузчики

Вместо шестнадцатого этажа — первый. Вместо палаты — комната в общежитии. Только одно он попросил: чтобы разрешили пользоваться душем для лаборантов, внизу было все-таки слишком грязно, и с горячей водой чуть ли не каждый день случались перебои.
Койка поначалу досталась неудачная, у самой двери, на проходе. Потом он понял — это сделали нарочно, проверить, какая будет реакция. Реакции не оказалось никакой — Ит безропотно сложил в тумбочку свои вещи (всех вещей — кружка, ложка, три книжки, запасное белье и майка со штанами на смену), вежливо поздоровался, взял одну из книг… и замолчал.
Вечером того же дня заглянул Федор Васильевич и слегка напинал грузчикам, чтобы не трогали нового. Народ оказался на удивление с понятием.
— Не, ну Васильич, ну мы ж понимаем…
— Не «мы понимаем», а чтобы не трогали. Работать он сам захотел, но у нас для него работы оказалось — одно другого хуже. Или в архив, пыль нюхать, или в лабораторию, с химикатами, или к вам. Я выбрал, чтобы сюда. Не он, а я, учтите. Тут он хотя бы на воздухе будет.
— Васильич, мы поняли, не боись. Проставляться не заставим, темную не устроим. Да и откуда ему наши порядки-то знать, если гость…
— В общем, рассчитываю на вашу сознательность, товарищи дорогие. Учтите, навещать его буду часто, первое время каждый день. И давайте ему пока полегче что-нибудь. А то мешок с картошкой, уж простите, больше него весит. Пусть оправится немного.
— Да не вопрос. Васильич, ты бы нам тогда что ли того… спиртику что ли подогнал бы, а?
— Подгоню. Ради такого дела — подгоню.
— А он сам-то… того? Употребляет?
— Кажется, нет. Я этим вопросом не интересовался. Вы, кстати, по возможности его с собой приглашайте, что ли. В кино по вечерам, как сами пойдете, еще куда.
— Ох, Васильич, малохольный он с нами по кинам-то ходить. Пусть лучше тут сидит, целее будет. А то у нас кино бывает, которое с правой руки в левый глаз напрямую показывают. Особенно если в пиво кто забодяжит димедрол.
— Тогда не зовите. Хорошо, будет вам спирт… Не переспрашивай, Леня. Будет.

***

Работа делилась по дням. Был «хавкин день», был «стекляшкин день», был «крыскин день».
В «хавкин день» привозили еду, и тут грузчикам, конечно, предстояло попотеть. На всю Котельническую высотку было шесть столовых и три буфета. Две столовые — академические, повыше классом и этажами, три — для персонала, в «крыльях» и в «централе», и одна — для обслуги, в дальней части левого крыла, в ней же кормили и грузчиков. Хавку, или, проще, еду, подвозил всегда один и тот же обшарпанный старый речной трамвай, воняющий соляркой так, что вблизи него глаза начинали слезиться. Час — разгрузка, часа два-три — растащить овощи, фрукты и мясо по столовым. Вечером трамвай приходил снова, уже сверху реки, на этот раз он забрасывал сахар и крупы. Хавкины дни случались два, а то и три раза в неделю.
В «стекляшкин день» привозили химическую посуду. Это был день легкий, простой, потому что ящик с пробирками и ящик с помидорами — это все-таки очень разные ящики. Приходила машина, которая везла посуду, реактивы, химикалии. Разгружали ее быстро, а дальше начиналась возня — какая лаборатория что заказала. Но и возня эта была не очень обременительная.
Зато «крыскин день» всегда получался на редкость нервозным. В этот день привозили лабораторных животных, и обязательно что-нибудь, да случалось. То разбегались белые мыши (к слову сказать, в Котельнической высотке водились мыши очень оригинальных расцветок — некоторые из не пойманных беглянок устраивали свою судьбу под ее крышей), то особо шустрая крыса успевала кусануть кого-нибудь за палец, а то и вовсе при погрузке чья-то умная голова умудрялась перепутать заказы, и вместо крыс с мышами приезжали, например, никому не нужные кролики или даже перепелки.
В высотке квартировали сразу пять институтов, и место это, по общему мнению, считалось престижным и желанным. Попасть на работу в тот же БВФЖ было мечтой многих. Одиноких сразу ставили в очередь на комнату и давали хорошее общежитие. Семейным предоставляли временные квартирки, пусть маленькие, с общей кухней, но все-таки уже почти отдельные. Можно было выбить путевку куда-нибудь — и для себя, и для ребенка. Ведомственный сад, опять же, своя школа, подмосковный профилакторий. А для всяких мнс-ов — шикарная стартовая площадка, потому что после практики в БВФЖ можно было найти отличную работу — научная школа, там существовавшая, давно была признана чуть не во всем мире. Кажется, даже в Америке.
Грузчиков, впрочем, это все мало касалось.
Их занимали вопросы куда более простые.
Вставали рано, в шесть утра, наскоро умывались, съедали в столовке по тарелке вчерашней овсянки или гречки, запивая жидким кофе, и шли встречать первый транспорт, который обычно приходил около семи утра. Чаще всего это была почта в немалом количестве или пресса. Разгрузив, разбредались по своим делам до обеда — после него как раз прибывал основной транспорт. В интервале с двух до четырех приходил или трамвайчик с продуктами, или машина с посудой, или машина с животными. Если день оказывался «стекляшкин» или «крыскин», после разгрузки грузчики были уже свободны и уходили — шляться по городу, отдыхать, развлекаться. Если «хавкин» — делились на группы, одна оставалась до вечера, ждать обратно трамвайчик, другая опять же шла в город.
Даже Иту, даже после почти полуторалетней комы такая работа показалась совсем уж необременительной. Делать было, если разобраться, нечего. Но он, приученный с детства к пунктуальности и аккуратности, и тут сумел устроить все с максимальным дискомфортом для себя. Есть правила? Отлично. Можно их просто соблюдать. Не смотря на то, что они, по сути дела, идиотские.
Машину или речной трамвай предписывалось ждать на дебаркадере с двух до четырех часов, в самую жарищу, когда, казалось, даже птицы не летали. Конечно, ни один грузчик этого не делал — все прятались под прохладной сенью высотки и лениво выдвигались только тогда, когда трамвайчик начинал отчаянно орать, возвещая о своем прибытии.
Все.
Только не Ит.
В два часа дня, после обеда, во время которого он выпивал пару стаканов компота, но не ел практически ничего, Ит выходил на улицу, садился в уголке дебаркадера и принимался терпеливо ждать.
Первый тепловой удар он словил через неделю после начала работы. Второй — еще через трое суток. После третьего пришел Федор Васильевич, и в тактичной форме объяснил, что так делать больше не следует. Ит ответил, что он ничего такого не делает — ему дали работу, он ее выполняет.
Федор Васильевич возразил, что работу ему дали не для того, чтобы он на этой работе покончил с собой.
Ит вежливо ответил, что если он захочет покончить с собой, он найдет способ — можно прыгнуть с высотки, или зайти в лабораторию и хлебнуть, к примеру, соляной кислоты. Но это пока что в его планы не входит. Федор Васильевич поджал губы и ушел.
А вечером к нему подвалили коллеги-грузчики.
— Ты это, того… чего Васильича забижаешь? — хмуро спросил старшой по имени Володя и по кличке Ленин. — Мужик к тебе с добром, а ты себя ведешь, как скотина.
— Я никого не обижал, — безучастно ответил Ит.
Разговор происходил в коридоре, возле подоконника, облюбованного Итом несколько дней назад. Когда другие грузчики устраивали пьянку, он уходил туда и сидел, глядя на улицу, пока окончательно не темнело. Пару раз даже ночевал тут же — по неким причинам.
— За дураков нас не держи. Чего на дебаркадере торчишь?
— Так положено.
— Да ни хрена не положено! Хоть из газеты себе шапку сложи, что ли! ептыть, бегай за ним потом с ведром… кой хрен ты на нашу голову-то свалился, малохольный?
Они не понимали его, он не понимал их…
— Издалека. А сидеть я все равно буду.
Следующий тепловой удар он получил еще через двое суток.
— Нарочно, что ли?! — орал Ленин, вылив предварительно Иту на голову ведро холодной воды. — Мало башкой стукнулся? Еще добавить хочешь?
Ит молчал. Потом вяло пожал плечами.
— Так ты нарочно или нет?! — теряя терпение рявкнул Ленин.
— Нет, — ответил Ит. — Я просто… не могу иначе.
— Ну и черт с тобой, — огрызнулся грузчик. — А ты сильный. Другой бы давно…
«Уже не сильный, — думал потом безучастно Ит. — Уже давно не сильный».

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Пожалуйста, войдите, чтобы комментировать.