Насмешники. Кн1. Дело времени

Белецкая Екатерина

Просмотров: 1278
0.0/5 оценка (0 голосов)
Загружена 03.08.16
Насмешники. Кн1. Дело времени

Купить книгу

Формат: PDF, TXT, EPUB, FB2
Избранное Удалить
В избранное!

Если вам в руки попала болотная хрень, будьте осторожны! Особенно если до этого вы были кабинетным ученым-историком и большим лентяем. И на окружение свое не надейтесь, потому что ваши подчиненные ничем вас не лучше. Вы думаете, что вам помогут те, с кем вас свела судьба? А вы не многого хотите от секретарши с большими… эммм… глазами, и врача вашей местной «скорой помощи»? Ну, если не многого, тогда всё в порядке. Пора в путь. Только потом чур не обижаться!


Пролог

Ялта
Прикладная болтология или синдром хронического безделья


— Я сделал страшное открытие.
— Какое?
— Представляешь себе, чайки гадят на лету!
— Угу. А до этого ты думал, что они каждый раз садятся, что ли?
— До этого я вообще никогда про это не думал!..
…За окнами просторной гостиничной комнаты стояло огромное молчаливое лето; площадь перед гостиницей сейчас была пуста — жара, сиеста. В Ялте, как и во всех других приморских городах-курортах, днём ничего не работало, всё закрывалось. Днём было принято ложиться спать часика на три-четыре. Слишком жарко, даже на море. Поэтому ну её к шуту, эту суету. Расслабляемся.
Те, кто хотел спать — сейчас спали, а те, кто не хотел — сидели в комнатах, включив кондиционеры, и страдали ерундой, поджидая пяти часов, когда одуревшие от жары продавцы начнут открывать маленькие магазинчики, и по улице потянутся к пляжу те, кому хочется занять местечко поближе к воде.
Делать было совершенно нечего.
Скрипач лежал на кушетке возле окна, обмахиваясь вчерашней газетой, а Ит примостился у письменного стола и сейчас что-то быстро писал в потрепанном блокноте, переплетенном в коричневую кожу. То, что он писал, его, по всей видимости, увлекло, и всерьез — он то начинал грызть кончик шариковой ручки, то, по своей всегдашней привычке, наматывал на указательный палец левой руки прядку волос, не переставая при этом с лихорадочной поспешностью терзать блокнот. Майку он давно снял и положил с какой-то радости рядом с собой на стол. Сейчас он на секунду прервался и поспешно вытер себе майкой лоб. И снова схватился за ручку.
Это становилось интересным. Скрипач присел.
— Ты чего там строчишь? — с подозрением спросил он.
— А… да так. Ну, старое. Решил сделать новое.
— Это которая хрень про трёх псевдо-историков и блондинку? — у Скрипача глаза полезли на лоб.
— А! О! Рыжий, спасибо, это гениально!.. — Ит зашуршал страничками. — Точно! «Хрень болотная»! А я-то всё думал, как назвать первую главу.
— Приплыли, — констатировал Скрипач, плюхаясь обратно на кушетку. — Могу себе представить, что это будет за муть, если такое название у главы.
— Да погоди ты!.. Помнишь, я тогда про них писал истории… ну, там, где они уже взрослые? А это — самые первые. Которые у меня просили, и я всё не мог взяться, времени не было.
— Ну, помню. И чего? Это же сто лет назад было. Кому это сейчас надо?
— Да ничего. И никому. И вообще, я же никого читать не заставляю.
Скрипач пожал плечами.
— Дай посмотреть, — предложил он.
— Зачем? — с подозрением спросил Ит.
— Делать нечего.
— Дай дописать сначала.
— Ну дай почитать, чего тебе, жалко, что ли? Иди пока, душ прими. У тебя тут написано всего ничего.
— С вами больше не напишешь, вы же мешаете постоянно! — Ит рассердился. — На, изверг. Читай. Только, пожалуйста, без твоей обычной критики… кретинической. Знаю я тебя.
Он встал, потянулся, и, прихватив со стола майку, побрел в ванную.
— Так… — Скрипач открыл блокнот. На первой странице была поспешно набросана какая-то незамысловатая схемка. Круг, прямоугольники, спираль.

— А чего это за фигня? — спросил Скрипач. В ванной зашумела вода. — Чего за фигня такая, эй!
— Не ори, девчонок разбудишь, — сердито отозвался Ит. — Сам угадай!
— Ну, цифры какие-то, — пожал плечами Скрипач. Вода зашумела сильнее. — Один, два, три, четыре, пять, шесть… угу… Ит, а чего это такое?
— Ты читать умеешь?! — взорвался Ит, высовываясь из ванной.
— У тебя тут только картинка!!!
— Текст на следующей странице, дубина!!!
— А… «Хрень болотная», да?
— Да! Ты мне дашь помыться?!


Ит Соградо

Насмешники
Дело времени


Часть I


1
Хрень болотная

— С добрым утром, — произнес слабый голос с одной кровати.
— Сам ты с добрым утром, — отозвался голос с другой кровати. — Выключи это, а?
— Для этого нужно встать, а я не могу.
— И что же тебе мешает?
— Ровно то же, что и тебе!
На самом деле утро давно уже закончилось, и был сейчас в славном городе Шенадоре на планете Равор-7 солнечный весенний полдень. На университетской площади, под памятником Трём Самым Умным, разминалось с полдесятка греванов — в соседней академии Духовного слова был сегодня выпускной экзамен. Каждый из греванов сейчас читал проповедь, и при этом старался переорать коллегу, а публика подбадривала то одного, то другого, поэтому на площади было уже шумно. Через час шумно будет настолько, что из гостиничного корпуса лучше бы убраться куда подальше. Выпускные греванов были в университете притчей во языцех. Сначала проповеди до полуночи, а после полуночи — отходная.
Но…
Историки выпускались вчера.
Именно поэтому у историков сейчас не было сил, чтобы вставать и удирать.
В дверь комнаты кто-то робко поскребся.
— Шини, Аквист, вы там? — позвали из-за двери.
— Нет, мы не там, — Шини, кровать которого была ближе к двери, приподнялся на локте. — Неужели незаметно?
— Незаметно что? — страдальчески спросил голос из-за двери.
— Мы — здесь, — наставительно ответил Шини. — Это ты, Ванри, там. А мы как раз здесь.
— О, Триединый… вы меня впустите, наконец?
Аквист сел, потянулся, зевнул, с упреком посмотрел на дверь, лёг, отвернулся к стене и с головой укрылся одеялом.
— Нет, — констатировал Шини. — Видимо, не впустим.
— Почему?
— Потому что я не хочу вставать и открывать.
— Пусть Аквист откроет.
— Он тоже не может.
— Но почему?!
— Потому что он спит!!! — рявкнул Шини.
Греваны на площади орали всё сильнее и сильнее, и, кажется, их стало больше. Ванри продолжал стучать в дверь. А в довершение всего в комнате играла музыка, негромкая, но довольно назойливая — Аквист вчера приволок откуда-то старинный электронный проигрыватель, чтобы дать всем послушать старые мелодии; включить этот проигрыватель он смог, а вот выключить не получилось. Кое-как сумели сделать потише, но у проигрывателя что-то переклинило внутри, и, как ни старались, еще тише сделать не вышло.
— Он должен разрядиться, — предположил умный Шини.
— Ну тогда пусть играет, пока не разрядится, — согласился Аквист.
Увы, проигрыватель оказался стойким, и разряжаться, по всей видимости, не собирался. К тому же его заело на одной песне.
Для Шини это всё оказалось уже слишком.
Он кое-как встал, сунул подушку-валик и одеяло в углубление за изголовьем, сдернул с кровати простынь-паутинку (на ее место тут же выползла следующая), кинул её на пол, и приказал в пространство:
— Дверь!
Реакции не последовало.
— Что за черт?..
Ах, да. Они же приперли дверь старинным комодом, который Аквист нашел на свалке и реставрировал уже года три, но всё никак не мог отреставрировать. Понятно…
— Сейчас, Ванри, — проворчал Шини, отодвигая комод к стене. — Чего тебе надо-то?
Ванри, так же как и Шини с Аквистом, был гермо — поэтому, разумеется, дверь его пропустила. Правила университетского общежития не дозволяли заходить в комнаты не по гендеру. Даже преподавателям. Даже если в комнате происходило что-то не то. Хоть убейся, но в комнату, принадлежащую студентам-мужчинам, например, гермо или девушки войти бы не смогли. А в комнату к девушкам-студенткам не смогли бы зайти ни гермо, ни мужчины. А в комнату к гермо не могли зайти ни мужчины, ни девушки.
Три пола — это хорошо. Но, как сказал однажды Фадан, чем больше полов, тем больше запретов. Двуполые люди, например, в его глазах были бы верхом распущенности, если бы он знал об их существовании.
Ванри выглядел сейчас примерно так же, как будут выглядеть греваны завтра, после отходной. Вид он имел помятый, вчерашний парадный костюм, взятый напрокат — светлая рубашка с поясом, зауженные брюки и длинный бирюзово-золотистый кардиган — словно кто-то жевал, причем весьма долго. На лице у Ванри застыло выражение, которое Шини сейчас охарактеризовал как «сначала я описался, а потом уронил себе на ногу что-то тяжелое».
— Чего тебе надо, Ванри? — безнадежно поинтересовался Шини.
— Фадан сказал, что если вы не ответите, он меня убьет, — пробормотал Ванри.
— Тебя? — опешил Шини.
— Ну да, меня, потому что на всем факультете только я забыл выключить связь, — объяснил Ванри. — Вы в какую ночь ушли?
— В шестую, — Шини потер виски. — А ты?
— А я вообще не уходил, — Ванри зевнул. — Шини, я тебя прошу, включи связь, он очень ругается. Ну очень. Ну, пожалуйста.
Ванри был старостой их потока и редкостным занудой. Впрочем, сейчас это уже не имело значения, потому что никакого потока, слава Триединому, больше не было.
— Ох… Ладно.
Ванри кивнул с явным облегчением и поплелся обратно в коридор — то ли еще кого-то будить, то ли досыпать.
— Аквист, вставай! — приказал Шини, стаскивая с друга одеяло и ловко уворачиваясь от пинка. — Вставай, говорю! Нас Фадан ждёт.
— Да ну, — отозвался голос из-под остатков одеяла, которое Шини, разумеется, порвал. — Еще подождет, не развалится. Он нам больше не начальник.
— Он нам больше, чем начальник, — парировал Шини. — Вставай! Второй день уже, слышишь, как греваны орут?!
Аквист наконец выпутался из одеяла и сел на постели. Его черные волосы торчали во все стороны, а на лице появилось очень нехорошее выражение — мол, Шини, друг, подойди-ка поближе, я очень хочу познакомить твой загривок с моей специальной подушкой, которую раздобыла где-то мама, и которая тяжелее обычной разика в четыре…
— Я хочу нормально жить, — с ожесточением сказал Аквист. — Я хочу спать в своей постели в комнате один!! Я хочу просыпаться не тогда, когда под окнами орут одни, а в комнате — другие!!! Я хочу, чтобы от меня отстали, наконец!!!!
— Так, понял, — Шини отступил еще на шаг, для надежности. — Ты давай, убирай кровать, а я пока пойду, помою лицо, и всё такое…
— Ага, всё такое тоже помой, — зло предложил Аквист. — Иначе сейчас будет отповедь, ведь Фадан не любит, когда от кого-то чем-то пахнет. Особенно когда «что-то» — это последствия вчерашних посиделок.


***
Фадан являл собой пример того, что феерический лентяй может в этой жизни чего-то добиться. И вполне хорошо существовать.
При одном условии — у лентяя должны быть мозги и отсутствовать всяческие амбиции.
Жил Фадан, как и большинство несемейных мужчин, работавших в университете, на территории рядом с парком, застроенной однотипными маленькими домиками-коробками Его домик был у самого парка, но для Фадана это значения не имело, потому что в парк он ходить не собирался. С точно таким же успехом его домик мог находиться вообще где угодно, потому что из домика Фадан выходил либо на лекции, которые читал, либо, в исключительных случаях, за едой — но такое случалось не чаще, чем раз в полгода, потому что еду Фадан предпочитал заказывать в общей столовой. Или студенты, знавшие, что такое на самом деле их преподаватель, могли что-то принести от щедрот.
Ни одна из лекций Фадана не начиналась раньше двенадцатого дня — он любил посидеть, читая, до третьей, а то и до четвертой ночи, а потом со вкусом и обстоятельно выспаться — до десятого утра, а то и до одиннадцатого, и расписание себе всегда составлял в соответствии с привычками.
Привлекательными для Фадана в этой жизни были три вещи: научная работа, которой он занимался, чтение и сон. Он даже поесть мог забыть, если его увлекало что-то, поэтому, собственно, и оставался худым — еда из столовой к полноте не располагала, студенты подкармливали нечасто, а выходить Фадану было лень. Он был худой, как щепка, и длинный, как жердь — высоким его считали все, роста в нем было (в метрической системе, конечно) два метра двадцать сантиметров.
А еще Фадан лет пять назад выделил среди других студентов Шини и Аквиста. Которые год гадали, что значат все эти намеки, и лишь потом доперли, чего им, собственно, предлагают на самом деле.
Университетское начальство прозрачно намекало Фадану, что ему пора обзавестись полной семьей. Несемейных — не любили.
Фадан намекнул им, что они ему подходят.
Шини и Аквиста намек Фадана озадачил.
Они задумались.
Для таких гермо, как Аквист и Шини, такая партия, как Фадан, была бы весьма неплохой — преподаватель в высокой должности, престижный университет, карьера. В перспективе — неплохие должности, не обязательно при университете, но и не в последнем месте, потому что есть хорошая протекция. Например, можно было бы пристроиться архивариусами, а это всегда верный хлеб.
Да и сам Фадан им нравился: он был незлобивым, любил пошутить, возраст подходящий — пятнадцать лет разницы всего лишь, симпатичный…
Останавливал от первого брака их всех лишь один момент.
Ни у кого из них не было денег.
Совсем.
Ни на что.
Несмотря на престижность университета, зарплаты в нем были небольшими — как и в любой государственной организации на Раворе-7. Семья, разумеется, предполагала собственный дом несколько больших размеров, чем был сейчас у Фадана, обеспечение на первых порах обоих гермо, а потом — обеспечение жены или жен, и, разумеется, обеспечение детей, когда последние появятся.
И вот тут на сцену выступала лень Фадана, который при словах «вторая работа» впадал в ступор самым форменным образом.
Ломать привычный уклад жизни?!
Куда-то ходить?!
Ездить?!
Что-то менять?!
Кто угодно, но только не он.
Сейчас они втроем максимум, что делали — иногда подрабатывали. Чаще всего им заказывали родословные: работа муторная, кропотливая, потому что пойди найди, кто, кому, когда, кем и в каком изломе приходился. Бесчисленные бабушки, дедушки, племянники, основные и дополнительные отцы, боковые ветви, разводы, переезды — всё это нужно было для того, чтобы подтвердить генную линию и то, например, что данный индивид в десятом изломе имел отношение к давно уже не правящей, но еще существующей династии, и поэтому имеет права для вступления, например, в Дворянский сбор. Дворянский сбор — это была тусовка напыщенных снобов с титулами, пыжащихся друг перед другом и при каждом удобном и неудобном случае показывающая свои родовые деревья. Собиралась эта тусовка двенадцать раз в год, в особняках, которые можно было взять в аренду (все такие постройки были, разумеется, государственными), и устраивала там котильоны, про которые потом писали в светской хронике, которую, кажется, никто не читал, кроме участников этих котильонов. Мало кому были интересны подобные сборища, на которые сходились идиоты в потрепанных прокатных костюмах «под старину».
И Фадан, и оба гермо считали, что это всё на самом деле бред и блажь, но за этот бред пусть немного, но платили, поэтому выбирать не приходилось.
Пойти-найти — это всегда было задачей Аквиста и Шини. Фадан, обложившись справочниками и старинными книгами, отпечатанными на полупрозрачной серой бумаге, сидел дома, и говорил, куда надо пойти, чтобы найти. Оба гермо, легкие на подъем, ехали или шли, чтобы подтвердить то или иное предположение. Где они только не побывали за последние пять лет! Старинные поселения, монастыри, Церкви Триединого, в которых были рукописные «книги живущих», архивы, библиотеки… Аквист всегда относился к работе более чем серьезно и дотошно, а Шини, который был обаятельным и смешливым, легко находил подход к суровым хранителям и архивариусам. Результаты почти всегда получались более чем достойными.
К сожалению, на родословных далеко уехать оказалось нереально.
Да, они пытались что-то отложить, но накопительство явно не было сильной стороной ни одного из них. Фадан мог, забывшись, купить какое-нибудь старинное издание на подпольном аукционе; Шини мог пойти в загул и оставить накопления за полгода в одном из нелегальных городских увеселительных заведений, а вроде бы тихий Аквист мог войти в азарт и за час проиграть столько, что потом сам оказывался в недоумении, как же такое получилось.
Деньги у них не задерживались.
Сейчас, например, Фадан благодаря очередному фолианту и вовсе сидел без зарплаты, а проедали они те деньги, которые мама Шини тайком от отца сумела ему отправить — отец категорически возражал против таких отправок, небезосновательно считая, что «этому балбесу пора начинать зарабатывать самостоятельно».


***
Возле домика-коробки Фадана они спешно привели себя в порядок. Шини, на голове у которого красовались бесчисленные косички, поспешно собрал эти косички и спрятал под повязку, Аквист пригладил свои вечно всклокоченные волосы. Потом Шини расстегнул и заново застегнул куртку, на этот раз на правильные пуговицы. Аквист, подумав, начал было расстегивать свою куртку, но обнаружил, что она застегнута правильно, и застегнул обратно.
— Вроде бы нормально, — с сомнением произнес он, оглядывая Шини.
— Сойдет, — согласился Шини. — Главное, что от нас не пахнет.
— Не очень пахнет, — поправил Аквист. — Всё. Идем.
Домик у Фадана был крошечный, и состоял из одной не очень большой комнаты, очень маленькой кухни и ванной. Перед домиком имелась площадочка, на которой стояли две узенькие высокие лавочки. То есть для Фадана они были вполне нормальными, а вот для остальных высоковаты.
Аквист осторожно приоткрыл дверь и позвал:
— Фадан, доброго тебе дня. Мы пришли.
— Ну так заходите, — раздраженно произнес Фадан. — Два часа уже жду. Совсем совести лишились.
Шини и Аквист протиснулись в комнату.
— Осторожно, — предупредил Фадан. — Не споткни…
Договорить он не успел, потому что Шини как раз в этот момент сделал шаг вперед и полетел ласточкой на пол.
— Эй! — крикнул он, пытаясь встать на ноги. — Фадан, что это еще за хрень валяется у тебя на полу? Я чуть шею не сломал!!!
Аквист уже стоял рядом с «хренью» и с интересом её рассматривал.
— Фади, правда, что это такое? — с интересом спросил он.
— Это привезли сегодня утром, — невозмутимо ответил сидящий в кресле перед рабочим столом Фадан. — Странная штука, да?
В его голосе звучала неподдельная гордость, и на секунду Аквисту показалось, что Фадан — сам автор «штуки». Но это, конечно, было не так.
На полу лежал диск диаметром сантиметров пятьдесят, черного цвета, сделанный из какого-то очень тяжелого и плотного камня. Диск, казалось, был покрыт сетью тонких царапин или трещин, при ближайшем рассмотрении оказавшихся сложным узором. В узоре явно прослеживался ритм, некоторые элементы казались одинаковыми, но, если приглядеться, одинаковыми они не были, различались.
— Интересно… — протянул Аквист, присаживаясь на корточки. — А что это вообще такое?
— Вот как раз это нам и предстоит узнать. Эту… ммм… штуку мне доставили сегодня утром.
— Кто? — спросил Аквист.
— Анонимный заказчик.
— И что именно он анонимно заказал? — Шини, потирая ушибленную коленку, подошел к Аквисту.
— Расшифровку. Того, что есть на этой хрени.
— Таааак, — Аквист задумался. — А откуда она взялась?
— Заказчик написал, что её нашли неподалеку от города, в болоте, месяц назад, — пояснил Фадан. — И у заказчика есть кое-какие предположения про неё. Например, что здесь может быть способ лечения физдецомы. Или способ вернуться назад во времени. Или…
— Физдецомы? — у Шини глаза полезли на лоб. — Физдецома не лечится, это даже дети знают.
— И во времени назад тоже никто не возвращался никогда, — добавил Аквист.
— Вы, кажется, в курсе, что существует версия про древних, которые запросто это всё делали, — сердито сказал Фадан. — В общем, так. Нам с вами наплевать, что там на самом деле. Нас интересуют деньги. И только деньги. Потому что за расшифровку нам обещали…
Он назвал сумму.
Шини шлепнулся на пол рядом с замершим Аквистом.
— Это кто же такой добрый? — с интересом спросил Аквист. На самом деле он даже не подозревал, что существуют разумные, у которых может быть столько денег. Сразу. И ему стало любопытно.
— Неизвестно, кто, — пожал плечами Фадан. — Заказчик анонимный. Но вот те деньги, которые лежат на столе, были вместе с диском. Это, как я понял, на текущие расходы.
— Триединый и все его радетели, — пробормотал Аквист, посмотрев на стол. — Фадан, а Фадан? А может, ну её, эту хрень? Может, мы просто возьмем эти деньги и смоемся?
— Не получится, — покачал головой Фадан. — Потому что если мы смоемся, нам открутят головы. Про это тоже было в записке.
— А если ничего не получится? — с сомнением спросил Шини.
— Если не получится, то нам ничего не грозит. Но давайте-ка всё-таки постараемся, чтобы получилось, — решительно заявил Фадан. — К тому же, это интересно. И благородно. Думаю, если это действительно секрет лекарства от физдецомы, нам будут благодарны многие.
— Или путешествие во времени, — мечтательно произнес Аквист. — Ладно. Фадан, ты нас уговорил. Это всё равно интереснее, чем составлять дурацкие генеалогические деревья. На которых уже впору вешаться самим, настолько это надоело.
— Вот и прекрасно, — подвел итог Фадан. — Что ж, приступим?
— Командуй, — кивнул Аквист. — Мы готовы.
— Эээ… — Фадан задумался. — Значит, так. Нужно отснять все картинки, которые на ней есть, и разослать по музеям. На предмет поиска соответствий. Может быть, где-то было что-то похожее. Про то, что сама эта хрень у нас, никому не говорить! Для всех — у нас есть только картинки.
— А почему? — спросил наивный Шини.
— А потому что вдруг её из какого-нибудь музея сперли! — рявкнул Фадан. — Как можно быть таким недогадливым? Да, Шини, я всегда говорил, что ты умом не блещешь.
Аквист подумал, что Фадан и сам, кажется, не очень сейчас блещет умом — что-то ему подсказывало, что от хрени, валяющейся на полу, лучше держаться подальше. Кстати…
— Фадан, а почему ты её тут положил? — осведомился он.
— Я что, еще и таскать её должен?! — возмутился Фадан. — А вообще, да. Переложите-ка её на стол.
— Спасибо, Аквист, — Шини раздосадованно покачал головой. — Вот тебе не молчалось.
Вдвоем они подняли диск и переложили на стол, не таким уж он оказался тяжелым. Может, килограмм двадцать, может, чуть больше. Шини подумал, что Фадан и сам бы запросто переложил диск, но ему, видимо, было просто лень это делать.
Гад такой.
— Отлично, — солидно кивнул Фадан. Взял электронную лупу, включил подсветку поярче, и принялся рассматривать изображения. — О, а вот это интересно… — протянул он. — Аквист, ну-ка посмотри.
Аквист сел за стол и взял у Фадана лупу.
Линии, из которых были составлены узоры, оказались неоднородными. Издали эта неоднородность выглядела как шероховатости, потертости и мелкие зазубрины, но вблизи оказалось, что это не линии вовсе, а ряды символов, из которых состояли эти линии.
— Таааак… — протянул Аквист. — Угу… ага… Фадан, это какой-то язык. Символы повторяются, есть одинаковые… но я такого в жизни не видел…
— Ну-ка дай лупу, — потребовал Фадан. — Верно говоришь. Смотри, вот круг с хвостом, вот круг незамкнутый, вот круг с палочкой, три палочки, два круга… Знаете что? Это мы пока никому не покажем. Берите фото и снимайте сами узоры. Но издали, чтобы не было видно, из чего состоят линии.
— Фадан, а почему ты этого сам не сделал? — резонно спросил Шини.
— А что я еще должен был сам сделать? — прищурился Фадан. — Может быть, еще и готовить я должен сам?! Или отвечать на почту? Я зарабатываю деньги, и…
— И поэтому сейчас мы едим на мои деньги, — напомнил Шини.
— Не твои, а твоей мамы, — уточнил Аквист. Он приволок громоздкий серый фото и принялся щелкать диск с разных точек.
— Какая разница? — взвился Шини.
— Иди и приготовь еду, — приказал Фадан.
— Вот всегда так, — пожаловался в пространство Шини.
— Ну кто виноват, что ты вкусно готовишь? — примирительно спросил Аквист.
— Папа виноват! Папа! Потому что он повар!!! — рявкнул Шини. — Это вам — вкусно. А у него — Шини, руки из жопы, ацху проще научить готовить, чем тебя, скорее греван спляшет, чем я съем твою стряпню, лучше б ты старинные рецепты собирал… ну, привез я ему как-то рецептов, и что?
— А правда, что? — поинтересовался Фадан, продолжая рассматривать в лупу узоры.
— Покрутил пальцем у виска и спросил, не было ли там вместе с рецептами старинных продуктов, чтобы это готовить. Не знаю, чего он от меня хочет. А вам лишь бы жрать. Всем лишь бы жрать…
Ворча и жалуясь, Шини принялся орудовать на кухне — продуктов было мало, и ему нужно было как-то хитро извернуться, чтобы из них получился не только завтрак, но хотя бы еще обед.
Потому что если они засядут за отправку фото, обедом заниматься будет некогда. А Фадан, несмотря на лень, после того, как Шини и Аквист появились в его жизни, счел очень правильной практику обедать по расписанию.


***
Наверное, стоит объяснить, кто такие Шини и Аквист, и почему они сейчас танцуют танцы с бубнами вокруг Фадана. Точнее, ради чего. Дело в том, что Шини и Аквист — так называемые гермо, или, точнее говоря, средний пол. У всех разумных и не разумных видов живых существ, обитающих на Раворе-7, по три пола, и ни у кого это удивления не вызывает, наоборот, двуполая система для них выглядит просто-таки верхом разврата и порока, тогда как их трехполая является обыденностью и нормой. Впрочем, рауф, живущие на Раворе-7, о такой системе слыхом не слыхивали.
На деле всё выглядит следующим образом. В любом биологическом виде есть мужчины, которых не очень много, женщины, которых в несколько раз больше, и средние, которых больше всего. Эти самые средние выполняют в цепочке размножения роль передатчиков генетического материала, добавляя в этот материал свои признаки, главным из которых является пол будущего потомства. На одного мужчину приходится приблизительно три средних, поэтому для рауф (так называется раса, живущая на Раворе-7) обычной является ситуация, когда один мужчина состоит в союзе с двумя-тремя средними, а у женщины обычно бывает один-два средних, зачастую соперничающих за её внимание.
Конечно, главным в этих на наш взгляд немного странных союзах являются дети. И ради достижения этой заветной цели многие гермо готовы идти на что угодно, лишь бы выскочить хоть за какого мужчину, найти подходящую милую и красивую женщину, и потом именоваться гордыми словами «определяющий отец». Мужчина, основной носитель генетического материала, становится в этом случае «старшим отцом», ну а мама… а мама всегда остается мамой, что тут еще сказать.
Но проблема-то вся в том, что гермо — много, а мужиков и баб — меньше. Вот поэтому сейчас Аквист и Шини танцуют вокруг Фадана, как пожелает Фадан, и выполняют все его прихоти. И даже кормят этого долговязого дармоеда на свои собственные деньги. По идее, это он их должен кормить, потому что в нормальных семьях мужчины всегда заботятся о своих средних.
Но это в нормальных.
А тут явно не тот случай.


***
В первый день они добросовестно фотографировали хрень в разных видах и обрабатывали фотографии. Ближе к вечеру Аквист, ворча, что ужин запаздывает, разослал эти фотографии в полсотни музеев, хранителям. Текст писем был одинаковым, а фотографии Аквист к письмам приложил разные. На всякий случай.
Шини, проклиная всё и вся, приготовил ужин, но ужина получилось как-то мало, поэтому Аквисту, который только-только управился с фотографиями, пришлось собираться и тащиться в университетскую столовую за дополнительной порцией еды. Еда в столовой была невкусная и стоила дорого, но альтернативы в это время суток у Аквиста не было, потому что оба магазинчика на территории университета уже закрылись.
Поужинав, оба гермо засобирались к себе. Был уже вечер, а в университете было не принято средним расхаживать по ночам. Да, конечно, они уже закончили, но им еще предстояло получить документы и через декаду освободить комнату, в которую вскоре въедет следующая пара страдальцев, которым предстоит мучиться с университетской программой следующие шесть лет.
Шини и Аквиста ждало общежитие для несемейных гермо, которое, по слухам, было еще круче, чем то общежитие, в котором они жили сейчас. То есть порядки были еще строже. Говорили, что в то общежитие вообще не пускают ни девушек, ни мужчин. Даже на территорию. И порядки там драконьи. И режим очень строгий.
Можно было бы, теоретически, отправиться по домам, но по домам они не хотели.
И вот почему.


***
Папа Шини, определяющий родной папа, работал в столовой огромного комбината, на котором производились телики. На работе он занимал завидную должность помощника шеф-повара, получал неплохие деньги и кормил, в буквальном смысле, всю немаленькую семью. Поэтому вся семья была, скажем так, толстенькая. Толстенькой была милейшая мама Шини, добрая, как солнышко, и ласковая, как летнее море; толстенькой была прехорошенькая рыженькая сестренка Шини, Агусти, девочка-подросток; толстеньким был старший брат Шини, парень по имени Шаури, который уже выучился на повара, толстеньким был дополняющий отец Шини, Васког, который работал там же, где определяющий, всё в той же столовой, и толстеньким, даже толстым, пожалуй, был старший отец Шини по имени Мар, который работал на комбинате главным бухгалтером.
Один Шини еще подростком заупрямился и заявил, что хочет быть историком. Он, надо сказать, никогда толстеньким не был. И покладистым не был, в отличие от брата и сестры. И вообще в своей семье Шини был словно бы из другой песочницы — пусть его бунты порой и выглядели нелепо, они всё-таки были самыми настоящими бунтами. И папа, пару лет повоевав с сыном, неожиданно сдался. Хоть и ворчал, особенно при матери и при брате с сестрой.
Но один раз…
— Шини, — сказал как-то папа, входя в бывшую детскую. — Пойдем пройдемся.
— Куда, пап? — Шини отложил книжку, которую читал.
— На улицу, — приказал папа. И строго глянул на сына. — Переоденься.
На улице они отошли от дома подальше в молчании, потом папа оглянулся и указал на лавочку рядом с каким-то домом.
Сели.
Папа оглянулся.
Рядом никого не было.
— Ты балбес и охламон, — с места в карьер начал папа. — Не спорь со мной.
— Да я не спорил.
— Заткнись, Шини. Ты балбес и охламон, потому что… — папа глубоко вздохнул и глубоко выдохнул. — Потому что не Мар твой старший папа.
— Чего?.. — Шини обалдело воззрился на отца.
— Того, — папа грустно вздохнул. — Поэтому ты и есть балбес и охламон. Весь в него.
— В кого, пап? — растерялся Шини.
— В балбеса и охламона, — рявкнул папа. — Шини, в своё время я оступился. Один раз. Мне хотелось большой любви. Не влюбляйся, Шини. Это ничем хорошим не заканчивается. Понял?
— Ты меня имел в виду? — Шини обиделся. — Я такой плохой? Это я — то нехорошее, которым заканчивается? Но в этом же ты виноват, выходит дело!
— Не повторяй моих ошибок, Шини, — строго приказал папа. — И поменьше читай всякую муть. Про всяких там «золотых гермо» и прочее. Я не читаю.
Он правда ничего не читал. Вообще ничего не читал.
Да и никто в семье, кроме Шини, не читал.
А зачем?
— Пап, а кто мой старший? — с интересом спросил Шини.
— Не твоё это дело, балбес, — голос папы стал строгим. — Хочешь в университет?
— Ага, — кивнул Шини. — Так ты разрешишь?
Про университет они спорили весь последний год. Потому что Шини категорически не хотел идти в кулинарный техникум.
— Вали, — махнул рукой папа. — Но учти. Если сунешься обратно, пойдешь, куда я сказал. Потому что я согласился продержать балбеса на шее еще шесть лет, но не больше. Скажи за это спасибо маме.
— Скажу, — пообещал Шини. — Пап, а правда? Ну кто мой старший?
— Какая тебе разница-то? — уже всерьез рассердился папа. — Кто… кто мне голову заморочил россказнями, тот и был. И ты, идиотина, у нас поэтому один средний. Не получались от него другие дети. Ни у кого.
— Пап, ты тоже средний, — напомнил Шини очевидное.
— Дурак ты, Шини, — наставительно ответил папа. — Всё. Собирай свои манатки и отчаливай.
Вот поэтому Шини и не хотел возвращаться домой. Стать поваром после шести лет учебы и диплома? Ну уж нет. Уж лучше выйти за Фадана, и стать хранителем или архивариусом, чем до гроба жизни возиться с кастрюлями. К тому же Фадан нравился. Он, конечно, не идеальный, но всё-таки есть в нём что-то такое… что — Шини и сам толком объяснить не мог.
У Аквиста дела обстояли еще хуже.
У него дома была мама-художница, которая работала на фабрике, производившей ткани для мебели, а в свободное время рисовала дома бесчисленные картины, и поэтому дом напоминал жилище сумасшедшего. Оба папы Аквиста, и определяющий, и дополняющий, маму очень любили, и потакали ей во всём, поэтому мама творила что хотела и ни в чем себе не отказывала. Аквист был её единственным сыном, родила она его достаточно поздно (всё не могла решить, от кого она хочет ребенка), и Аквисту досталась вся материнская любовь, на которую она была способна.
И любви этой Аквист боялся, как огня.
— Крошка, — говорила мама сыну, стоящему с ней рядом. — Сегодня на улице прохладно. Надень шарфик, крошка.
Крошка-сын, выше мамы на голову, покорно кивал.
— Да, мама, — соглашался он. — Хорошо, мама.
— Малыш, — говорила мама в другой раз. Малыш съеживался заранее и втягивал голову в плечи. Рефлекторно. — Подай маме тюбик белил. Только не испачкай ручки.
— Да, мама, — привычно соглашался Аквист. Но коварные белила оказывались в бракованном тюбике, и мама со смехом оттирала сыну пальцы тряпочкой, смоченной маслом, и потом рассказывала подругам, что все дети — на всю жизнь дети, до старости.
Быть дитём до старости Аквист категорически не хотел, поэтому, как только позволил возраст, подался в университет, и, к большому удивлению мамы, внезапно поступил. Мама сказала, что старший отец у Аквиста был «большой умница», и, видимо, Аквист пошел в него. К сожалению, старший отец Аквиста умер от физдецомы, когда Аквисту было три года, и Аквист его толком не помнил. Так, какой-то смазанный образ. Черноволосый высокий рауф с желтыми красивыми глазами стоит рядом с его, Аквиста, папой, и улыбается. Больше ничего не осталось.
Собственно, отсюда и происходила тайная мечта Аквиста о машине времени. Ему хотелось посмотреть на отца, понять, каким он был. А еще он хотел, конечно, чтобы физдецома стала излечимой.
Тогда бы отец, наверное, не умер.
На Раворе-7 существовали следующие официально признанные болезни. Их список стоит озвучить, чтобы понять, до какой степени была в свое время опрощена медицинская система этой планеты.
Итак.
Апчихит — простуда.
Попогрыз — геморрой.
Попоболь — понос или запор.
Зубы — зубы.
Головнюк — головная боль.
Физдецома — все прочие болезни.
Кирдык — кирдык.
Если от апчихита существовали порошки и таблетки, от попогрыза мазь, от попоболи фруктовые шарики и промывание, от зубов зуболечилы со сверлами, а от головнюка примочки, то от физдецомы лекарств не имелось. Услышав страшный диагноз, разумные впадали в уныние, потому что оставалось им только одно — побыстрее покинуть этот мир, чтобы не мучиться. Некоторые, правда, почему-то излечивались, но в медицине это явление объяснялось просто: спонтанная ремиссия физдецомы. Или, если угодно, чудо Триединого. Почему оно произошло, пусть греваны объясняют.
Еще существовал кирдык. Кирдык — это когда сразу. Травма, например, или внезапная физдецома чаще всего именно им и заканчивалась. Ну или происходило чудо, и разумный почему-то выживал. Чаще всего, правда, никаких чудес не происходило. Как не произошло чудо со старшим отцом Аквиста.
В общем, домой Аквист не хотел, потому что не хотел превращаться в мамину усладу и вечного ребенка. Он тоже, как и Шини, был не прочь стать архивариусом или хранителем, и Фадан его как партия вполне устраивал.
Оба они, и Шини, и Аквист, сейчас были готовы на всё, лишь бы не возвращаться в свои старые жизни. Надо исследовать хрень? Да с удовольствием. Лишь бы не обратно.


***
— Ну, в принципе, про рауф ты нормально объяснил, — Скрипач отложил итский блокнотик в сторону. — А что за Равор-7 такой? Что-то он мне больно сильно Апрей напоминает.
— Не, это не Апрей, — Ит, который только-только вышел из ванной, плюхнулся на кушетку и зевнул. — Это так… сборная солянка.
— А что дальше будет? И почему ты это всё назвал «Дело времени»?
— Слушай, с какой радости я должен рассказывать? — Ит хмыкнул. — Вот напишу, прочитаешь.
— Вообще, ты очень тривиально пишешь. У всех графоманов все книжки начинаются с того, что герои просыпаются после пьянки. Твои не исключение.
— А может, я и есть графоман, — Ит, кажется, рассердился. — И вообще, тебя никто читать не заставлял. Не нравится — не читай. Отдай блокнот.
— Точно, графоман, — покивал Скрипач. — Критики не любишь.
— Не критики, а хамства. Отдай, я сказал!
— На, чего разорался. Понапридумывал чушь какую-то, и еще обижается. Ромашка нежная выискалась.
— Рыжий, иди ты в пень, — Ит отобрал блокнот и спрятал в ящик стола. — Не дам я тебе ничего больше читать.
— Потому что обиделся, — поддел Скрипач.
— Потому что зачем читать, если не нравится?
Скрипач пожал плечами.
— Ну и не надо, — резюмировал он. — Не больно и хотелось…


2
Девушка с большими… глазами

На следующий день Ит после сиесты отправился на рынок, потому что всем захотелось арбуза. Берта настояла на том, чтобы арбуз был съеден не на пляже, а в гостинице — она была категорически против того, чтобы дочери ели плохо вымытый арбуз и потом страдали животами. Ит прихватил две авоськи и двинулся в сторону рынка, а Берта, Даша и Вера в сопровождении Фэба с Киром отправились вниз, в холл, за мороженым.
Гостиница была просто роскошная, и этой роскошью все немного тяготились, но выбирать в данном случае не приходилось — в этот раз их отпуск оплачивал конклав, и конклав выкупил на месяц эти два шикарных номера, и обеспечил проезд, и выдал немаленькие подъемные. Ладно, гулять так гулять, решили все, и поехали «гулять».
Ри с Джессикой и детьми должны были приехать через пару дней: Ри сейчас заканчивал очередной этап работы, не уложился в срок, и их вовремя не отпустили…
Скрипач, убедившись, что все ушли, сначала закрыл дверь номера, а потом принялся за лихорадочный поспешный обыск.
В ящике стола блокнота не оказалось, в рюкзаке Ита — тоже.
— Твою налево, — пробормотал Скрипач, озираясь. — Куда ж ты его сныкал? Вот падла обидчивая.
Он быстро проверил обе кровати (под матрасами блокнота не было), потом холодильник (пусто), потом вещи девчонок (ничего), потом прихожую номера (снова ничего). Минуту подумав, Скрипач направился в ванную, и спустя три секунды вытащил блокнот из щели между чугунной чашей ванны на львиных лапах и стеной, отделанной плиткой «кабанчик». Блокнот был слегка пыльным, видимо, Ит засунул его в щель впопыхах, не наведя предварительно чистоты в импровизированном тайнике.
— Бинго, — удовлетворенно констатировал Скрипач, открывая блокнот. — Сейчас посмотрим, чего ты там накатать успел. Тоже мне, тайны мадридского двора устроил. Говорю же, ромашка…


***
На третьи сутки общения с хранителями из музеев Фадан озверел. Ну правильно. Одно дело — отправлять одинаковые письма, пусть и с разными фото, как это делал Аквист, а другое дело — вдумчиво отвечать на каждое письмо каждому хранителю, как сейчас приходилось делать Фадану. Причем хранители, как назло, оказались вдумчивыми и дотошными. Всего лишь пять из них возмутились, заявив, что Фадан слишком серьезно относится к шуткам своих же студентов. Остальные сорок пять написали подробнейшие ответы. Причем ответы эти предполагали дальнейшую переписку.
— Нет, я так не могу, — заявил Фадан, выдергивая шнур компа из розетки на стене. — Я так больше не могу!
— А комп-то зачем ломать? — осторожно спросил Аквист. Он видел, что Фадан сердится, и отлично знал: когда Фадан сердится, на дороге у него не стой. Но сейчас ему действительно было жалко комп.
— А и черт бы с ним, — рявкнул Фадан. — Вот что. Ты, — он указал на Аквиста, — завтра поедешь в музей Пятигранного алтаря и поговоришь с тамошним хранителем, вроде бы он признал язык. Ты, — он повернулся к Шини, — поедешь в музей Лунного озера, в Ракэнар, и посмотришь, что есть у хранителя… эээ… а, неважно. Он вроде бы знает, где добывали и обрабатывали такой же камень. Потом оба обратно, и будете дальше отвечать.
— Ночью? — с ужасом спросил Шини. — Фадан, а может, ты?..
Фадан недвусмысленно покосился на стол. На столе лежал очередной фолиант, называвшийся «Нравы и обычаи племени Урдуф шестой династии, записки очевидца».
Всё понятно.
Не дочитал.
— А, да. Шини, приготовь, пожалуйста, на завтра еды, — распорядился Фадан. — Чтобы хватило.
— Не получится, — злорадно ответил за притихшего Шини Аквист.
— Это почему? — нахмурился Фадан.
— А кто сейчас отвечать будет?
Фадан задумался.
— Да, не сходится, — пробормотал он. — Надо что-то делать. Слушайте, а давайте наймем секретаря, — оживился вдруг Фадан. — У нас же есть деньги! Вполне хватит на трёхмесячный найм, если взять, например, студента.
— Ммм, — Аквист задумался. — А трёх месяцев хватит?
— Если не хватит, продлим, — беспечно отозвался Фадан. — Так, тогда на сегодня всё отменяется. И на завтра тоже. Сейчас сделайте объявление про найм и растащите по доскам. Собеседование назначим на завтрашнее утро. И сами придите пораньше.
— На все доски вешать? — уточнил Шини.
— Давай на все, — махнул рукой Фадан. — Будет из кого выбрать.
Доски, про которые они говорили, были рядом с общежитиями факультетов, на них вешались самые разные объявления. В том числе и такие, о временной работе.
— Ладно, — кивнул Шини. — Диктуй, что писать на листочках.


***
Ранним утром Шини и Аквист отправились к Фадану. Пришли пораньше, с запасом, и обнаружили, что Фадан, конечно, еще спит сном праведника. Шини быстренько «изобразил завтрак» — точнее, он бухнул в кастрюльку брикет сухой каши, налил сверху на этот брикет ацхового молока и добавил шматок масла. Включил подогрейку под кастрюлей, и с чувством выполненного долга пошел в комнату — дальше подогрейка сама справится. Нормальная будет каша, вполне сойдет. А сахар Фадан потом сам добавит.
Аквист сидел в комнате за компом и просматривал вчерашние письма. Явную чушь он пролистывал, а письма посерьезнее отмечал синими закладочками и складировал в сторонку, на эти письма надо будет ответить.
— Шини, глянь, там кто-нибудь пришел уже? — спросил он.
— А чего опять я? — обиделся Шини.
— Потому что я работаю! — шепотом рявкнул Аквист. — А ты…
— А я, значит, прохлаждаюсь, — съязвил Шини. Подошел к окну, выглянул — и вдруг замер. Восхищенно тихо присвистнул.
— Чего ты там увидел? — спросил с подозрением Аквист.
— Иди сюда, — беззвучно отозвался Шини. — Ты только глянь.
За время приготовления каши и чтения писем к домику Фадана подтянулись соискатели. Их было немного, всего лишь шестеро. Двое — парни, явно со спортивного факультета. Трое — гермо, точно не историки, историков они знали почти всех, их было немного. И…
— Обалдеть… — прошептал Аквист.
На лавочке перед домиком сидела девушка. Маленького роста (впрочем, для рауф это как раз было нормой), со светлыми вьющимися волосами, тоненькой талией, и с нежно любимой противоположным полом частью женского организма размера этак четвертого. А может, и больше, разглядеть подробнее сейчас мешала занавеска, за которой залипали Шини с Аквистом. Девушка была хорошенькая. Очень хорошенькая. Хорошенькая настолько, что любой гермо счел бы за честь, если бы такая девушка осчастливила его мимолетным взглядом или улыбкой.
— Аууууу… — беззвучно взвыл Шини. — Аквист, ущипни меня!
Аквист ущипнул.
— Дурак!.. Я же образно говорил!..
— Ты попросил, я и ущипнул, — обиженно ответил Аквист, не отрывая от девушки взгляда. — Про образно ты ничего не сказал.
Девушка была одета в светлую блузочку, темную короткую юбку; на ногах у неё были высокие серебристые сапожки, которые стали модными этой весной, а на макушке оказалась приколота маленькая изящная шляпка фиалкового оттенка. Девушка сидела, рассеянно глядя по сторонам, на коленке её лежала обложкой вверх маленькая тощенькая книжка в серой обложке.
— Ой, какая, — мечтательно протянул Шини. — Мечта… блондиночка…
— Стекло не выдави, — заметил Аквист.
— Чего?.. А… да, не выдавлю…
— Подвинься, — приказал Аквист.
— Это еще зачем? — ревниво спросил Шини.
— Мне плохо видно!
Пара минут прошла в молчаливом созерцании воздушного создания, неведомыми ветрами занесенного к скромному домику и явно по недосмотру оставленному на старой лавочке.
Аквист, однако, опомнился первым, и первым же сообразил, что хочет созерцать это воздушное создание и дальше. Но как убедить Фадана взять именно её, а не кого-то другого?
— Вот бы Фадан её взял, — озвучил общее направление мыслей Шини.
— От нас это не зависит, — с тоской возразил Аквист.
— Или зависит? — задумался Шини.
— А она работать-то сможет? — с сомнением спросил Аквист, продолжая во все глаза глядеть на блондиночку. — Хотя, наверное, сможет.
— Какая разница!!! — Шини облизнулся. — При чем тут работа?!
— И то верно. Так, надо срочно разогнать остальных, пока Фадан не проснулся, — сообразил Аквист. — Возьмет какого-нибудь прыщавого урода или спортсмена…
Шини зябко поежился.
— Не надо спортсмена, — сообщил он очевидное. — Аквист, пошли.
— Куда? — не понял Аквист.
— Как это — куда?! Разгонять!
— Как?
— Сейчас придумаем…


***
Спортсменов Шини очень удачно оттащил в сторону на входе. Фадана они, по счастью, не знали, поэтому рассказу Шини о том, для чего ему нужен секретарь, поверили сразу.
— Да потому, что я закончил уже учебу, и больше не хочу этим заниматься, — Шини с печалью воззрился на спортсменов. — Он меня достал. Как он меня достал.
Спортсмены были здоровенные. Больше двух метров ростом, плечистые, подтянутые. Одеты скромно, стрижки короткие, взгляды туповатые. Шини на их фоне выглядел в некотором смысле даже жалко: потертая курточка с пятнами кое-где на рукавах, всклокоченные косички на голове, синяки под глазами. Ну, про синяки понятно, нечего было сидеть до третьей ночи, играя в какую-то ерунду, а вот курточку (по мнению Аквиста) давно пора было хотя бы выстирать. Или отдать в чистку.
— Он всё время меня заставляет готовить, — пожаловался Шини. — Всё время.
— Почему? — не понял спортсмен, который был чуть пониже.
— Потому что он всё время жрёт! — ответил Шини с отчаянием. — Проснется — сразу жрёт. Потом днём жрёт. Потом вечером. А я ему готовь. А теперь вы будете. Ну, или один из вас.
— Пойдем, Элу, — решительно сказал спортсмен повыше. — Я готовить не умею.
— Я тоже…
Аквист в это время обрабатывал троих гермо, которых он для разговора оттащил подальше, в сторону от площадочки — чтобы блондинка не услышала.
— Нет, вы ему не подойдете, — вещал он. — Потому что он не совсем секретаря ищет.
— А кого? — с вызовом спросил гермо, у которого на голове были такие же косички, как у Шини, только гораздо более аккуратные. — Партнера?
— В некотором смысле, — туманно ответил Аквист. — Типа того.
— Можно конкретнее? — потребовал второй гермо. Аквист успел заметить, что гермо были аккуратистами, и решил, что есть хороший способ избавиться от этих троих чистоплюев.
— Ну, на самом-то деле партнер у него есть…
— Ты, что ли? — гермо с косичками окинул Аквиста презрительным взглядом.
— Нет, ну что ты, — замахал руками Аквист. — Куда мне. А ищет он… в общем, я у него уборкой занимался… ну, после того, как они…
— Чего-то ты темнишь.
— Я? Да ни в коем разе! — возмутился Аквист. — Просто… ну… он любит всякие приспособления, и… словом… я убирал… ну, после…
— После чего?!
— Того самого.
— И что?!
— Ну… вы… вы такие, как бы сказать… ну, интеллигентные, — Аквист понурился. — Вы же не захотите уборкой заниматься. А после того, как они играют с едой, очень сильно всё испачкано, ну вот я и подумал, лучше предупредить…
— Черти что, — констатировал гермо с короткими волосами, который до этой минуты молча слушал. — Пошли отсюда. Я не намерен возить грязь за такие мизерные деньги.
— В объявлении было про другое, — заметил первый гермо.
— Кто ж в объявлении правду напишет? — резонно возразил Аквист. — Да еще и на доску повесит?
Трое гермо развернулись и отправились прочь по улице.
Аквист ласково улыбнулся им вслед и поспешил обратно к домику. И вовремя — возле домика Шини уже вовсю обхаживал блондиночку.
— …совершенно замечательная работа! Фадан умный, интеллигентный, никогда слова плохого не скажет, — с жаром рассказывал Шини. — И дело у нас сейчас идет очень интересное.
— Дело? — с интересом спросила блондиночка. — Что за дело?
— Историческое расследование, — гордо заявил Шини. — Нам нужно расшифровать надписи и понять назначение одного интересного старинного артефакта.
— Ясно, — блондиночка задумалась. — А что я должна буду делать?
— Фадан расскажет. Ничего сложного. Отвечать на почту, лхус приготовить, позвонить кому-нибудь, — принялся перечислять Шини. — Аквист, где тебя носило? — возмущенно спросил он у подошедшего друга. — Познакомься. Это Бонни. Наш единственный кандидат на должность секретаря, — он сделал ударение на слове «единственный».
— Очень приятно, — Аквист церемонно поклонился. — Бонни, а где вы учитесь? На каком факультете?
— Я не на факультете на самом деле, — девушка опустила глаза. — Я… я на втором курсе в академии Духовного слова. Я греван.
— Что? — Аквист явно растерялся.
— А что тут такого? — удивилась она.
— Да… ничего, — Аквист почесал в затылке. — Темный или светлый?
— Черно-белый, я универсал. Ну, буду универсалом, — поправила Бонни сама себя. — Не верите?
— Почему не верим? — удивился Шини.
— Да почему-то никто не верит, — Бонни пожала плечами.
— А основная специальность какая? — поинтересовался Шини.
— Я шляпница. Делаю шляпки. Для кино и для театра. Вот, посмотрите, — она оживилась. — Видите, какая милая? Это копия шляпки из спектакля «Роза в тернистой траве». Там молодая девушка Роза приезжает в город из села, и влюбляется в гермо по имени Орамос, а этот гермо из богатой семьи, и очень испорченный и избалованный. Его братья и оба отца прочат ему будущее в торговле, где сами работают, а он бездельник и работать не желает. Ну, потому что испорченный. А эта Роза очень хочет, чтобы он изменился и стал хорошим. Ну, чтобы пошел работать, как все, и чтобы на ней женился. А еще у него есть будущий скъ`хара, только этот скъ`хара большой политик, и ему не нужна Роза, ну, чтобы она стала женой Орамоса, ему хочется, чтобы он женился на другой девушке, а эта девушка его старше, и у неё на примете есть еще один гермо, и…
Аквист и Шини молча смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова. Наконец, Аквист набрался смелости и попытался вклиниться в словесный поток.
— А шляпа-то тут при чем? — спросил он.
— Шляпа? — Бонни на секунду остановилась, вспоминая, о чем шла речь. — Ах, шляпа! Такую шляпу носит тётя Орамоса, злая сестра его матери. Она…
— Видимо, придется потом дорассказать, — вдруг сообщил Шини. — Фадан, кажется, проснулся.
— Я обязательно расскажу, — заверила Бонни. — Такой спектакль замечательный! Просто прелесть!
— А он большой, этот спектакль? — осторожно спросил Аквист.
— Три с половиной часа идет, — ответила Бонни. — Не очень большой.
— Не очень? — тупо повторил Шини.
— Конечно, не очень! Вот, например, «Красавица и змей» идет шесть часов. С перерывом на обед. Я потом расскажу, — пообещала Бонни. — Ну что, идем?


***
— И это что, всё? — с недоверием спросил Фадан Аквиста. Шини и Бонни сейчас сидели на лавочке перед домом, а Фадан с Аквистом обсуждали единственную кандидатуру на секретарскую роль.
— Всё, — кивнул Аквист. — Больше никто не пришел.
— Врешь, — тут же осадил его Фадан. — Пришел. Но вы захотели эту девицу. Так?
— Ну… так, — Аквист понимал, что врать Фадану бесполезно. Фадан вообще чувствовал ложь в один момент — долгая практика работы со студентами сделала своё дело.
— И что вы остальным наговорили? А ну, отвечай! Отвечай честно, я сказал! — рявкнул Фадан.
— Эээ… ну… Ладно. В общем…
Выслушав рассказ Аквиста, Фадан с полминуты буравил его взглядом, а затем приказал:
— Снял быстро куртку и лёг. Поганец!
Ну, всё, понял Аквист.
Отшлепает.
Точно.
Фадан был воспитан в старых традициях, поэтому не чурался иногда телесных наказаний — сейчас, например, он явно намеревался взять хлопалку и надавать Аквисту по филейным частям. Хлопалкой служила тщательно ошкуренная деревянная дощечка с ручкой, которая, по словам Фадана, жила в его семье три поколения. Шлепал Фадан не сильно, но вполне ощутимо. И само наказание было ужасно унизительным. И сидеть после этого наказания получалось только на следующий день. Наказывал Фадан редко, всегда только за очень серьезные проступки. Аквисту, например, доставалось в четвертый раз за всё время общения с Фаданом. Первый раз он получил за пьянку, второй — за то, что при всех, в том числе и при Фадане, нахамил собственной маме, третий — когда поставил на кон общие деньги студенческой группы и проиграл, и четвертый — сейчас, за то, что опозорил Фадана перед незнакомыми гермо.
Аквист понимал, что хлопалку он заслужил.
Но легче ему от этого не было.
— Ау… ой… ну… пожалуйста… Фадан… ну хватит!.. я больше… не буду!.. ай… ну, Фадан…
— Если еще раз про меня… кому-то чужому такое скажешь… я тебя вообще выгоню, и обратно никогда не пущу! Ты понял? Паршивец! Поганец! Тварь неблагодарная!!!
— Фадан, я, правда, больше не буду!.. — неблагодарная тварь была готова расплакаться, но делать этого было ни в коем случае нельзя. — Фадан, ну прости!.. Я просто очень хотел… оооой! Чтобы она осталась!.. Ай!.. Мамочки!!!
— Вставай, — приказал Фадан. — Иди, приложи из морозилки что-нибудь холодное. И больше так не делай! Думаешь, мне удовольствие — тебя бить? Думаешь, я этого хочу?
— Не думаю, — Аквист шмыгнул носом. — Фадан, прости, пожалуйста… Но она такая хорошенькая… там такие уроды пришли… и тупые… Два спортсмена, три фраера, из поэтов.
— Аквист, — Фадан взял Аквиста за плечи и развернул лицом к себе. — Тебе Триединым дан язык — зачем? Чтобы ты подошел ко мне, если что-то нужно, и сказал этим самым языком: скъ`хара, я хочу поступить так-то и так-то, ты не против? Или — скъ`хара, мне очень нравится эта девушка, я хочу, чтобы она работала у нас. И всё! Ты понял? Мы бы это обсудили, и, я думаю, решили бы вопрос.
Аквист тяжело вздохнул и кивнул. Фадан утешающее похлопал его по плечу.
— Очень больно? — спросил он с участием.
— А то ты сам не знаешь, — угрюмо ответил Аквист.
— Знаю. Не очень. Так, теперь рассказывай, что это за девушка такая.
Аквист ушел на кухню, вытащил из морозилки большой брикет с замороженным маслом, секунду подумал, потом положил брикет на стул и сел на него. Пострадавшей в неравном бою с хлопалкой попе сразу стало значительно лучше.
— Девушка… её зовут Бонни, она мастер по шляпам. Учится в Духовном слове…
— Она — греван?! — оторопел Фадан. — Она?!
— Ага.
— А какой? Черный или белый?
— Черно-белый, универсал.
— Интересно, — Фадан усмехнулся. — Вот такая воздушная фея, и читает проповеди? Причем черные?
— Ну, как видишь…
Пожалуй, тут стоит немного приостановить наше повествование и рассказать, кто же это такие, греваны.
На Раворе-7, на всем Раворе-7, существует одна-единственная религия. Она называется религией Триединого. И у этой религии существуют служители, которые так и называются — греваны. Служение у них исключительно добровольное, ни один греван не имеет права взять за своё служение ни единой монетки: как только он это сделает, он тут же греваном быть перестанет. Греваны живут, как им заблагорассудится. Они могут уходить жить в монастыри, существующие исключительно на самообеспечении, или могут жить в миру, точно так же, как и все другие граждане планеты. Такие греваны ведут совершенно обычную жизнь, работают на работе, заводят семьи, рожают детей. От остальных граждан их отличает лишь одно: они имеют подтвержденное право нести просветленное слово другим живущим. И делают они это с помощью белых или черных проповедей.
Проповедь греван может читать где угодно — хоть в лесу, хоть в поле, хоть на площади, хоть в общественном транспорте. Вообще везде. Желающие послушать могут остановиться, не желающие просто проходят мимо. Чаще всего греваны читают проповеди белого цвета. Это и жития святых, и различные назидательные истории, и показательные случаи из жизни самих греванов и их знакомых. В конце каждой истории должна находиться мораль, подтверждающая смысл рассказанного. По правилам, если кто-то остановился послушать гревана, уходить этот кто-то не имеет права, пока греван не закончит проповедь. Поэтому проповеди чаще всего читаются короткие, минут на пять-десять. Если, конечно, речь не идет о проповедях праздничных. Эти подлиннее. От пятнадцати минут до получаса. Это, конечно, проповеди белые.
Но бывают и черные проповеди. Они гораздо более жесткие, и порой даже жестокие, да и мораль в них зачастую злая, едкая. В таких проповедях греван имеет право критиковать всё, что пожелает, даже Триединого за несовершенство замысла, например, но чаще всего греван критикует порок, любой порок. И намекает, что за пороком обычно следует наказание.
Черная проповедь может быть совсем короткой, минуты на три, и читать её много сложнее, чем белую. Казалось бы, должно быть наоборот, но греван, если, конечно, он настоящий греван, в любой проповеди обязан выкладываться по полной, подтверждая и окружающим, и себе, что его служение — искреннее, и он сам действительно верит в то, что говорит. Женщины и гермо редко читают черные проповеди, обычно они становятся белыми греванами, а вот среди мужчин черные встречаются чаще, чем белые. Они обладают нужной суровостью и строгостью, ведь черная проповедь обязана и напугать, и просветить, и заставить серьезно задуматься.
Кроме проповедей греваны занимаются еще и другими делами. Например, они собираются для общей помощи — попросит какая-нибудь фабрика убрать территорию, а греваны тут как тут. Или — нужно сделать много подарков для детей на праздники, рук не хватает, и греваны спешат на помощь учителям и родителям из комитетов. Это, конечно, больше молодые греваны. Те, что постарше, занимаются своей работой, и хотя бы пару раз в неделю где-нибудь читают. Чаще всего — для небольшого круга, семьи и соседей по дому, например.
Есть, конечно, греваны-звезды. Их приглашают читать по праздникам на телевидение и радио, их проповеди распространяют, сохраняют. Но таких немного, да и не стремятся греваны к славе, ведь гордыня у них считается как раз пороком, а когда тебя возносят на пьедестал почета и поклонения — это первый шаг к гордыне и есть. А значит, это плохо. И этого лучше избегать.
Учатся греваны чаще всего вольным порядком, именно так училась Бонни в Духовном слове. Часть времени будущий греван проводит на своей обычной работе, а другую часть, обычно по вечерам, слушает наставников, пожилых греванов, и учит в большом количестве священные и около-священные тексты. Ведь на экзамене может попасться любая тема, а по условиям экзамена проповедь по этой теме ты должен подготовить за час. Дисциплин у греванов не очень много, но к концу обучения они в той или иной степени знают и психологию, пусть по верхам, и философию, пусть не подробно, и историю (по мнению Фадана, они её не знают), и культурные течения, и два-три смежных иностранных языка, чтобы худо-бедно прочесть проповедь не только на своем родном наречии.
Теперь вы знаете, кто такие греваны, и почему Фадан удивился, узнав, что Бонни читает еще и черные проповеди.
— …не знаю, Фадан. Я правда не знаю, я с ней почти не говорил, — Аквист пожал плечами. — Но работа ведь и вправду совсем простая.
— А если она с ней не справится?
— С чем? На письма ответить? С чем там справляться-то?
Фадан вышел в кухню, строго посмотрел на Аквиста.
— Так, в общем, я решил следующее. Даем ей испытательный срок. На месяц. Если справится, хорошо. Нет, значит, нет.
— Спасибо, Фадан, — улыбнулся Аквист. — Ну что? Я их позову?
— Зови, — кивнул Фадан. — Познакомимся с вашей Бонни.
— Она не наша, — Аквист встал. — Она просто…
— Аквист! У тебя все штаны в масле!!! — Фадан всплеснул руками. — Ты на что сел?!
— А что… Ой!!! Мамочки!!! Фадан, что делать?!
— Возьми мои штаны, переоденься, — распорядился Фадан. — Позорище.
— Мне твои штаны будут до подмышек, — заметил Аквист.
— Закатаешь. Бегом!


***
Переступив порог домика Фадана, Бонни увидела весьма живописную картину. За рабочим столом, на котором высились горы книг и каких-то справочников, сидел высокий черноволосый рауф со строгим выражением на лице. Для пущей строгости этот рауф зачем-то нацепил себе на лоб сильные увеличители, что выглядело странно, потому что в книге, которая лежала перед ним, текст был более чем крупным.
Аквист, с которым она уже познакомилась, стоял рядом с этим самым столом. Одной рукой он пытался листать какую-то книжку, второй — поддерживал сползающие штаны, закатанные до коленей, причем правая штанина была закатана больше, а левая меньше.
— Проходи, — предложил Шини. — Знакомься. Это Фадан, он преподаватель истории и наш… ну… видимо, будущий скъ`хара. Да?
Фадан кивнул.
— Аквиста ты уже видела. Фадан, это Бонни.
— Очень приятно, — процедил Фадан, по лицу которого было видно, что приятно ему на самом деле не очень. — Бонни, расскажите о себе.
Аквист и Шини переглянулись. Они уже поняли, что просить Бонни о чем-то рассказать — штука небезопасная.
— О себе? — переспросил Бонни. — Ладно. Я переехала из Айдивиля, два года назад. Там жила с мамой, тремя папами и двумя братьями. Они мальчишки, младше меня. Еще школьники. Мама работает в ателье, мой папа — плотник, второй папа, который не мой — механик.
— А старший отец? — поинтересовался Фадан.
— Ооо… — Бонни закатила глаза. — Это была такая история! Сейчас расскажу.
Шини закрыл глаза ладонью.
— Вы видите, я беленькая, да? А оба брата у меня рыжие. Ну, как Шини примерно, только потемнее. Мой папа в свое время очень сильно влюбился, но тот мужчина уже был чужим скъ`хара, и не захотел бросать свою семью. А папа очень хотел, чтобы у него и мамы был ребенок от него, потому что он был ну очень красивый! Мама рассказывала, что он был блондин, и с голубыми глазами. Совершенно особенная внешность! И мой папа поехал следом за ними, когда они поехали отдыхать. У того мужчины было двое гермо. Но детей не было! Представляете, какой ужас?
— Что ужас? — Фадан немного оторопел от её повествования.
— Когда семья без детей — это же ужас! И мой папа приехал туда же, где они отдыхали, и неделю уговаривал, чтобы тот с ним встретился. Потом его даже побили эти гермо…
«А я бы убил, — подумал Аквист. Ему на секунду вдруг представилось, что кто-то бродит вокруг них и домогается Фадана. По спине побежали мурашки. — Да я бы точно убил! Ничего себе историйка».
— Ну, в общем, тот скъ`хара пришел к папе в больницу, извиниться за то, что они папу побили…
Угу, денег предложить пришел, чтобы полисандеры дело не завели, дошло до Фадана. Так…
— И мой папа сказал, что ему не нужны деньги, а нужна только любовь, — гордо закончила Бонни. — Ну и тот согласился, но только на одну встречу. И появилась я.
«В кого она, интересно, такая дура? — подумал Фадан. — Папа-то, оказывается, неплохо соображал. Любовь, это надо же. Шантаж чистой воды».
— А папа потом с тем встречался? — невзначай спросил Аквист.
— Нет, — помотала головой Бонни. — Но они переписываются. Папа присылает мои фото. У того скъ`хара ведь больше детей так и не было.
«Тот скъ`хара, видимо, из бездетных, — дошло до Фадана. Он про такие семьи знал, и втихую им завидовал. Ему, с учетом Аквиста и Шини, бездетным остаться не светило. — И небедный. И с мозгами. Только единожды глупо прокололся на хитром папе этой девицы. Да и то исключительно из-за того, что папа сумел выбесить обоих гермо своей назойливостью».
— Скажите, милая, вы хорошо владеете компом? — спросил Фадан.
— Хорошо, — заверила Бонни. — Могу показать. У меня есть в коллекции все общалки, по всем направлениями. Даже своя общалка есть, про шляпки.
— Хорошо, — кивнул Фадан. — Что насчет ответов на звонки? Сумеете справиться?
— А что нужно отвечать? — Бонни задумалась.
— Отвечать нужно по обстоятельствам, — вздохнул Фадан. — Когда что. Если, например, я работаю, — он кивнул в сторону стола, — надо будет ответить, что меня нет, я отошел, буду позже. И уточнить, по какому вопросу звонят. Посмотрите в сети обязанности секретаря, почитайте. Ничего сложного. Ну, еще иногда надо сделать еду и подать её, например. Или заварить лхус. Или отнести куда-то какие-то бумаги. Вы справитесь?
Бонни хмыкнула.
— Ну, не знаю, — протянула она. — Наверное. Я попробую.
— Вот и замечательно, — подвел итог Фадан. — Шини, покажи ей, пожалуйста, кухню. Аквист, разгреби там место за компом, пусть разберется, что и как надо делать с письмами.


***
Шини прежде думал, что он всё знает о дурах, но оказалось, что не всё. О, нет, далеко не всё! В этот день Шини познал на практике, что такое на самом деле — смешанные чувства. Потому что чувства у него в тот день смешались во что-то совсем непередаваемое.
Сначала Бонни заварила лхус, и заварила его так, что пить оказалось совершенно невозможно. Выяснилось, что готовить она не умеет, потому что «никогда не пробовала». Дома готовили мама и папа, а тут, в академии, она «кушала в столовой». Или кто-то из девочек в общежитии что-то делал. Шини пришлось провести краткий ликбез, в результате которого второй заваренный Бонни лхус получился сносным. По крайней мере, она не положила по полстакана ягод, и налила горячей воды до половины стакана, а не целиком и через край.
Потом Бонни едва не запорола переписку, скопировав шаблон официального письма из сети и вставив его в поле ответа письма одному серьезному старенькому хранителю. Положение спас Аквист, вовремя заметивший, что она делает, и успевший всё исправить.
Следующим номером Бонни был ответ на звонок, во время которого все имели удовольствие слышать следующее.
— Доброго дня. Да, это дом Фадана. А он ушел. Его нет, — Фадан как раз сидел над очередными бумагами. — Когда вернется? Я не знаю. А вы у него спросите, вон он сидит.
Багровый от гнева Фадан отобрал у Бонни трубку, и принялся оправдываться, а Шини с Аквистом в это время беззвучно угорали на кухне.
Потом Бонни обратила внимание, что Аквист почему-то всё время находится на ногах и не садится. Это было уже вечером, когда им пришло время отправляться домой, и поэтому объяснение этого странного факта происходило уже на улице.
— Так почему ты не сидел, Аквист? — с интересом спросила Бонни, когда они отошли на порядочное расстояние от домика Фадана.
— Ну, понимаешь… — Аквист задумался, как бы выкрутиться, и выкрутился так, что потом долго об этом жалел. — Понимаешь, Фадан… в общем, он иногда меня шлепает. Мне это нравится.
— Он тебя шлепает, а тебе это нравится? — Бонни остановилась. Выражение на её личике, против ожидания Аквиста, изменилось, но отнюдь не в сторону ужаса, наоборот — это был восторг. — Тебе нравится, когда тебя шлепают?
— Ну да, — ответил Аквист. — А что?
— Это же мечта! Мальчики, а вы не читали книжку «Оттенки пятидесяти серых»? Ну, там было про девушку одну, которая очень любила шлепать, и у неё было пятьдесят гермо. И она их шлепала по очереди, ну и по синякам смотрела, у кого какой оттенок. Кого можно дальше шлепать, а с кем надо погодить. А они страдали, потому что не могли понять, за кого она хочет замуж. Она была такая красивая, и…
— Чего? — обалдело переспросил Аквист.
— Так вы не читали?
— Нет, — покачал головой Шини. Ни он, ни Аквист даже не предполагали, что такая литература существует в природе. — А про что там еще было?
— Про любовь, конечно, — недоуменно ответила Бонни. — Про что же еще?
— И чем всё заканчивается? — поинтересовался Шини.
— Ну как это чем? В первой книжке она замуж не вышла. Только в третьей. А до этого она выбрала из пятидесяти пять, и…
Шини с тоской посмотрел на Аквиста. Затем — на грудь Бонни. Потом — снова на Аквиста, но теперь уже вопрошающе. Противоречивые чувства не давали ему покоя.
— Так тебе правда нравится, когда тебя шлепают? — переспросила Бонни.
— Чего? — Аквист отвлекся от созерцания того же объекта, что и Шини. — А, ну да. Нравится.
— А чем он тебя шлепает?
— Хлопалкой, — Аквист против воли вздохнул. — Деревянная такая дощечка. На палочке.
— Слушай, а ты хлыстиком не пробовал? — глаза у Бонни загорелись. — И еще там в книжке было, что самое классное, это когда связывают руки женскими подвязками.
— Бонни, но подвязки никто уже давно не носит, — напомнил Аквист.
— Но ведь можно их сшить! — удивилась его тупости Бонни. — Удивительно удачный день. Мне сегодня положительно везет.
Аквист вздохнул. Шини тоже.
Видимо, у них были несколько иные представления о везении.
…Проводив Бонни, они отправились к себе.
— Ну и как тебе она? — поинтересовался Аквист. Шини задумался, прикусил губу.
— Она… она идиотка. Но у неё удивительные волосы, и очень большие… глаза, — сообщил он. — Никогда не встречал девушек с такими большими глазами.
— Да, глаза у неё что надо, — согласился Аквист. — Прямо-таки огромные глаза. Аж дух захватывает.
Шини покивал.
— Ну, хорошо, пусть будет Бонни, — решил он, наконец. — Интересно, что нам Фадан придумает на завтра?
— Он мне на сегодня уже придумал, — Аквист обиженно шмыгнул носом. — Из-за него мне придется спать на животе.
— А хлыстиком не хочешь? — подначил его Шини.
— А не боишься пары-тройки косичек завтра не досчитаться?!
Так, переругиваясь, они добрались до своей комнаты и вскоре завалились спать. День завтра предстоял сложный.


***
— Рыжий, и какого черта, а? — Ит, возмущенно уперев руки в бока, стоял рядом со стулом, на котором примостился Скрипач с его блокнотом. — Я тебе разрешал брать?!
— Ну не разрешал, и что? — с вызовом спросил Скрипач. — И вообще! Ит, а мозгами пошевелить иногда нельзя? Если бы девочки это прочли, что бы они поняли?!
В комнату вбежала Даша. Она сначала подлетела к Иту, который тут же чмокнул её в макушку, потом привычно показала Скрипачу язык (он тут же щелкнул её по носу), и спросила:
— Пап, чего вы тут спорите?
— Дашуль, вот скажи, если бы кто-то при тебе сказал такие слова… «девушка с большими глазами», ты бы что подумала? — осторожно спросил Скрипач. Даша в ответ насмешливо прищурилась.
— Я бы сказала, что мы на пляже сегодня этих больших глаз видели сто штук. Рыжий, я же не маленькая!
— Тебе пять лет, — напомнил Скрипач.
— Ага. Пять лет и четыре месяца. И чего? Ерунда какая.
— Так что же такое эти глаза? — Скрипач с интересом склонил голову к плечу.
— Рыжий, ты дурак! Это грудь!
— Ясно, молодец, — одобрил Скрипач. — Только давай в следующий раз мы не будем так её называть, хорошо?
— Это почему? — нахмурилась Даша. — Так все говорят. Даже мама.
— Ну, если мама, то можно, — успокоил Ит. — А где Вера и мама, Даш?
— Сейчас придут, они шербет купить хотят, а его не принесли еще. Пап, а вы про что спорите? Ну, папа…
— Понимаешь, зайчик, папа тут ваяет некую хрень типа книжки, только она взрослая, — сообщил Скрипач. Ит показал ему кулак. Скрипач в ответ скорчил рожу. — А я ему говорю, что так писать нельзя, как он пишет.
— А мне можно почитать? Ну пап, ну пожалуйста, пожалуйста! Ну мама же читала «Незнайку на Луне», там же тоже… всякое… и про воров, и про бандитов… Ну папочка, ну миленький!
— Даш, да подожди ты! — взмолился Ит. — Я же пока не написал! Там два крошечных кусочка, и всё.
— А долго ты будешь писать? — дочь нахмурилась, и Ит в который уж раз поразился, до чего она похожа на Берту. Такой же высокий упрямый лоб, такой же завиток волос…
— Не очень, — заверил Ит. — Но, Дашуль… это для правда взрослых.
— Да ну тебя! — дочь обиделась. — Я уже не маленькая.
— Ладно, — решился Ит. — Хорошо. Я тебе прочитаю. Только можно я сначала допишу?
— Так и быть, — милостиво разрешила Даша.
В прихожей номера щелкнул замок, и через секунду в комнату вбежала четырехлетняя Вера. В обеих руках у неё было по стаканчику со шербетом.
— Папа, смотри! Вишневый! — закричала она с порога.
— Круто! — закричал в ответ Скрипач. — Молодец, кисик! Тащи сюда.
— Чего вы так орете? — поинтересовалась Берта, тоже входя в комнату.
— От радости, — ответил Скрипач с достоинством. Вера кивнула, соглашаясь.
— Ох, наедитесь вы сейчас мороженого, потом ужинать не загонишь, — вздохнула она. — А что это вы такое обсуждали?
— Ит опять пишет, — сообщил Скрипач. — Всё то же самое.
— «Насмешников»? — с удивлением спросила Берта. — Господи… делать тебе больше нечего.
— Совершенно нечего, — согласился Ит.
— Почитаешь потом?
— Ладно, почитаю, — кажется, Ит сдался окончательно. — Ничего от вас не спрячешь.
— А чего там дальше было? — с интересом спросил Скрипач.
— Завтра узнаете…

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Пожалуйста, войдите, чтобы комментировать.