Уход на второй круг

JK et Светлая

Просмотров: 195
Категории: Любовные романы
5.0/5 оценка (1 голос)
Загружена 20.10.18
Уход на второй круг

Купить книгу

Формат: PDF, TXT, EPUB, FB2
Избранное Удалить
В избранное!

Их разделяли два лестничных пролета и двадцать четыре ступеньки. Тысячи метров между небом и землей и его койка на станции скорой помощи. Чужие жизни и чужие смерти. Их разделяло прошлое, у них не могло быть будущего. Только настоящее, по истечении которого им придется уйти – каждому в свою сторону. Но всякий уход может оказаться лишь уходом на второй круг. Стоит только принять решение.

… здесь, в памяти твоей, 
в любви, внизу 
постичь - на самом дне! 
не по плечу: 
нисходишь ли ко мне, 
иль я лечу.

И. Бродский

***

Блестящие металлические шарики на столе замерли. Стрелки настенных часов в это время показывали четверть одиннадцатого. И они останавливаться в своем ходе не желали. Хорошие часы, правильные. 

Пальцы – длинные, чуть узловатые – снова потянулись к маятнику. Обхватили шар и оттянули его в сторону. 

– Антистресс, – прозвучало в ординаторской. 

И, словно бы в ответ на это замечание, нетерпеливо хлопнула дверь, и в ней показалась любопытная мордочка Раечки, которая в это мгновение выглядела довольно растерянной. 

– Глеб Львович, вас Осмоловский вызывает, – пропищала Раечка. 

– Иду, – отозвался Парамонов, не поднимая головы со стола. Он так лежал с самого утра, его не трогали. Врагов нет – добивать некому. Его пальцы отпустили шар Ньютона, в очередной раз давая ход маятнику. Маятнику он дать ход еще мог. 

Десятью минутами позднее Парамонов входил в кабинет Осмоловского – спокойный и собранный. И совсем не похожий на себя еще неделю назад. 

– Вызывали, Александр Анатольич? 

Крупный мужчина с благородной сединой в волосах и круглой бороде, делающей его похожим на земского доктора начала прошлого века, в форменном халате кивнул и, кинув на стол очки, сильно потер переносицу. Парамонов молча прошел по кабинету к нему и сел на стул. 

Главврач нацепил очки обратно на нос и сказал: 

– Пиши заявление. 

– На отпуск? – мрачно ухмыльнулся Глеб. 

– На увольнение. 

– Вот так сразу? 

– Вот так сразу – потому что по собственному. Будешь тянуть – уйдешь по статье. 

– Блюдете честь учреждения? 

Осмоловский внимательно посмотрел на собеседника. 

– Ты не в том положении, чтобы хохмить. Да, я забочусь о репутации клиники. Не вижу в том ничего плохого. Уйдешь сам – я поговорю с родственниками.

Парамонов откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. Взгляд его едва ли был мрачнее, чем пятнадцатью минутами ранее. Но лицо приобретало непроницаемое выражение. Словно бы медленно каменело. 

– То есть и обо мне позаботитесь тоже? – уже не ухмыляясь, спросил он, но в голосе его ничего хорошего не было. Наоборот. Голос становился тяжелым и тоже будто бы каменел. 

– А ты мечтаешь под суд? – вспылил главврач. – Так они могут. Более того – сделают, не сомневайся. 

– Еще бы, – кивнул Парамонов. – При таких-то семейных погонах... Произвело впечатление, да?  

– Нет. Глеб, не тупи. Насрать на эти погоны и ему на том свете, и его близким – на этом. Он у тебя под ножом умер. В нашей клинике. Пиши! – рявкнул Александр Анатольевич и подтолкнул к нему по столу лист бумаги.

Чистый лист. Несколько секунд Парамонов молча изучал – контрастно. Белый на черной матовой поверхности столешницы. В висках отчаянно пульсировало – он никогда не являлся на работу с похмелья, а тут... поди ж ты. 

Медленно облизнул губы и, не сводя глаз с бумаги, проговорил: 

– Могу я вас попросить? 

– Ну попробуй. 

– Ручку дайте. Взглядом не умею. 

– В вертушке возьми! 

– Как скажете! 

Длинные узловатые пальцы обхватили ручку. И быстро-быстро замелькали над бумагой, чуть поскрипывая стержнем. Интересно, как часто люди сами себе пишут приговоры?

***

– Всего доброго, спасибо! – сказала Ксения и, переступив порог кабинета, закрыла за собой дверь. 

Подошла к длинной скамье у стены, пристроила на нее сумку и аккуратно сложила карточку, эпикриз, больничный, несколько назначений и небольшую записку с рекомендациями – словно архив собственной жизни. 

– Можем уйти наконец-то, – подняла она глаза на молодого мужчину, сидевшего рядом и наблюдавшего за ее движениями. – Думала, что он никогда не перестанет говорить. 

– Задрал? 

– Утомил. 

– Ладно, пошли, – Денис подхватил с пола небольшую дорожную сумку и подставил ей локоть. – Сейчас будем отдыхать. 

– Можно подумать, что прошедшую неделю я занималась чем-то другим, – ответила она, принимая его руку. 

Объяснять ей, что больничный покой гинекологического отделения едва ли то, что нужно для душевного восстановления, Дэн не стал. Толку? Повел ее коридором – светлым, с огромными окнами, которые навсегда останутся в памяти, спустился по лестнице, перехватив ее ладонь. Вывел на крыльцо – под яркий солнечный свет, слепивший глаза. А потом к машине – его старая Нива дожидалась на парковке у роддома. 

– К родителям? – как ни в чем не бывало спросил Денис, открывая перед сестрой дверь и одновременно забрасывая на заднее сиденье сумку. 

– Отвези меня домой, – она щурилась на солнце, но садиться не спешила. 

– Ксюш... 

– Не канючь. 

– Я не канючу... – Денис упрямо нахмурился. У Басаргиных упрямство было основной отличительной чертой. И в бой они бросались без раздумий: – Ну правда – мама ждет... Отец соскучился... Они бы тебя вмиг на ноги поставили... ну там откормили, в порядок привели, а? 

– Я в порядке, – так же упрямо ответила сестра. – А родителям я позвоню. 

– Ксюш, ну нельзя тебе одной. Не сейчас. Потом. 

Она шумно втянула воздух, отчего тонкие ноздри дрогнули, и сказала на выдохе: 

– Если тебе трудно, я могу вызвать такси. 

– Перестань, – поморщился Денис. – И садись. Отвезу. 

Ксения усмехнулась, спрятала глаза за темными очками и села в машину. 

Они петляли отчаянно долго – в границах одной уходящей вечности. Потоки машин, обозначавших эти границы, лились впереди и сзади. Как реки, как время. Впрочем, все теперь отмеривалось временем уходящим. Совсем иначе, чем в больнице – в бесконечном ожидании.  

Подъезд высотки с высоким крыльцом. Цветущие розовые каштаны. Баба Шура – бессменный постовой на скамейке, интересующийся жизнью всех жильцов дома, как постоянных, так и часто меняющихся. Она была даже тогда, когда еще никого не было. И будет всегда. 

– Ох, Ксюшенька, как вы? – заскрипел ее голос на весь двор. 

– И вам не хворать, – отозвалась Басаргина и зашла в подъезд.

Денис топал за ней, легко волоча сумку до самого лифта. Всю дорогу помалкивал, даже радио не включал. Теперь, в лифте, включился сам: 

– Давай хоть еды тебе от родителей привезу. Мать готовилась. Или еще чего надо. 

– Привези, – согласилась сестра. – Только завтра. И не переживай, ничего со мной не случится. 

– Их к тебе пока не пускать? 

– Запрешь? 

– Надо будет – запру... – мягко ответил Денис. Лифт негромко дзенькнул, сообщая о прибытии на нужный этаж. – Мама белугой ревет... может, если б вы вместе... легче бы? 

– Я же сказала – позвоню. В выходные сама приеду. 

– Как знаешь. 

Они выбрались из лифта и прошли коридором – теперь уже узким, с маленькими окошками, в которые едва попадало солнце – до ее двери. После яркого и теплого – будто в склеп. 

– Ты точно в порядке? – не выдержал снова Дэн, пока она возилась с ключами. 

Ксения открыла дверь, включила в прихожей свет. Глянула на пол – мама приходила. Потому что она отчетливо помнила кровавое пятно, расползавшееся по ламинату, пока ждала скорую. Теперь его не было, теперь ничего больше не было. 

А она сама, спустя неделю, была в порядке. 

– Точно, – подтвердила Басаргина и скинула обувь. – Кофе будешь?

– Не, я домой. Я не спавши. 

– И прекрасно, – попрощалась сестра. 

Денис бросил сумку в углу. И так же невзрачно бросил свое «звони!». А потом вышел из квартиры, оставив ее одну. 

В ее реальности, где она не слышала, как ушел брат, как щелкнул дверной замок, как тишина захватывала еще так недавно полную звуков квартиру. Ксения медленно двигалась по комнате, разглядывая вещи и предметы, будто никогда раньше их не видела. И ни к чему не прикасалась, как если бы все вокруг было чужое. Впрочем, в некотором смысле так оно и было. Все теперь было чужим.

В одно мгновение движения ее изменились, стали резкими и осмысленными. Басаргина открыла балконную дверь, распахнула настежь окно, принуждая застывший запах смешаться со свежим воздухом, достала из кладовки сумку, в которую принялась складывать мужские вещи, попадавшиеся под руку. Туда же отправила и несколько фотографий, стоявших на комоде, но, прежде чем отправить сумку обратно, вынула их и сложила в нижний ящик стола. 

И до самой темноты Ксения сидела рядом на полу, как пес, охраняющий сокровища. Звонила родителям, выясняла график смен, записывалась на медосмотр и к психологу. Но ни на минуту не отходила от места, в котором заперла то, что должно было быть будущим, оказавшимся равным нескольким снимкам в симпатичных рамках.

***

Илон, не шали, лениво протянул Парамонов, не открывая глаз в самом расслабленном положении на старом, видавшем всякое диване и чувствуя, как легкими, будто прикосновение тополиных пушинок к лицу, поцелуями девичьи губы исследуют его шею, подбородок, щеку.

– А если я хочу пошалить? – шепнули в ухо.

– Ты ж не Карлсон.

– Как знаешь, – отстранилась Илона. – Тогда «рота, подъем!», у нас вызов.

Черные Парамоновские ресницы вздрогнули, и глаза распахнулись. Сонный взгляд заблуждал по маленькому помещению, где он периодически дрыхнул – в редкие спокойные смены. Но уже сейчас в этих самых глазах – несомненно, самых синих в Городской клинической больнице скорой помощи №16, с какими мужчине ходить даже немного неприлично – вспыхнуло что-то мрачно-веселое.

В мгновение Илона оказалась лежащей на лопатках на свободном пространстве дивана, ноги ее устроились на его коленях, а он сам, нависнув над ней, заскользил ладонью по бедру в тонком капроне.

Куда вызов? – мимоходом поинтересовался Парамонов, касаясь губами ее губ.

К нашей Тимофеевне. А ты ее знаешь, она ждать не умеет.

Че? Больше нет никого? Я единственный?

Она тебя любит и поэтому у нее чуйка.

А я симулянтов не люблю. И поэтому у меня приступы бешенства.

Она жалобу накатает, вздохнула Илона. – Поехали.

Поехали, Парамонов резко поднялся, отпуская медсестричку. – Неделю на Русановке не был – охренеть, соскучился!

Светлана Тимофеевна Гиреева была милейшим божьим одуванчиком от культуры, угрожавшим расправой всем и каждому, кто отказывался выполнять ее милые старушечьи прихоти. Да и разве много одинокой старушке надо? Парамонов с уверенностью утверждал, что даже слишком. Выпровоженная на пенсию в семьдесят лет, она пыталась плести интриги в собственном подъезде. То нанимала, то выгоняла сиделок. Регулярно обращалась в социальную службу, пытаясь доказать необходимость в уходе. Каждую неделю вызывала то коммунальщиков, то пожарных, то скорую, и, кажется, у нее был даже установлен некий график вызовов. Практически все киевские бригады скорой помощи – от линейных до реанимационных – хотя бы раз, но оказывались в ее большой, просторной, но ужасно захламленной разнообразным антиквариатом, грамотами и книгами, квартире.

Парамонов катался в бригаде скоро полтора года как. И со Светланой Тимофеевной был знаком отнюдь не шапочно. Проще говоря, достала. Да так достала, что сил не было. Полнейшее олицетворение бесполезности всей его жизни.

С этими невеселыми мыслями он выбирался из машины, кивал Петьке, подавал Илоне руку и топал к подъезду, поеживаясь от крупных капель сентябрьского дождя – осень пришла резко и сразу. Будто бы кто-то наверху одним движением пальца выключил август, как он нажимал на кнопку звонка в квартиру Светланы Тимофеевны.

Дверь открылась не сразу. Но, в конце концов, на пороге возникла пресловутая княгиня Голицына XXI века. В длинной черной юбке, инкрустированной блестящим стеклярусом, и объемной шифоновой тунике с розами приглушенного цвета, скрывавшей то, над чем был властен возраст, Светлана Тимофеевна предстала на пороге собственной квартиры. 

Глебушка, произнесла она утомленным контральто, трагически вскинув руки. – Вас мне сам Бог послал!

Старший дежурный врач меня вам послал, хмыкнул Парамонов, проходя в прихожую и разуваясь. А потом, не спрашивая ни направления, ни разрешения, поплелся в ванную – руки мыть. За ним семенила и Илона. – Вы хоть проветриваете? – буркнул он по пути.

Ветра дуют жутчайшие, Глебушка! – раздалось в ответ из образа Гертруды.

Вот вас и унесло бы, проворчал Парамонов себе под нос, но это ворчание скрадывал шум воды в кране. Посмотрел на себя в зеркало, висевшее над раковиной. Помятая морда. Резко обернулся к Светлане Тимофеевне. – Так на что у вас теперь жалобы?

Все один к одному, сокрушенно вздохнула бывшая прима второго состава кордебалета столичного мюзик-холла. – Погода, эта ужасная Елена Петровна. И Капочка пропала, добавила Гиреева и трагично всхлипнула. 

Елена Петровна была очередной сиделкой, а Капочка – любимой кошкой, периодически уходившей в загулы, но стабильно возвращавшейся к своей хозяйке. Глеб чуть не крякнул. Подобными тирадами сопровождался почти каждый его визит.

Болит, спрашиваю, что? – нетерпеливо спросил он.

Голова. В затылочной части. И сердце. То колет, то давит, принялась перечислять Светлана Тимофеевна. – И ногу сегодня с полно́чи судорогой сводит.

И давление, небось, шкалит.

Погода

Илона, наблюдающая за беседой от двери, негромко хмыкнула. 

Вам, молодым, не понять! – заявила Гиреева, адресовав свои слова безусловно медсестре, но даже не удостоив ее взглядом.

И одышка, и перед глазами пятна расплываются, продолжал перечислять симптомы Парамонов, делая это совершенно бесстрастно.

Пока нет. Но не хотелось бы довести. В больницу не хочется, Глебушка.

И семейного врача вызвать совсем не судьба, надо в скорую.

Что она понимает, эта девчонка! – возмутилась старушка. – Думает, колледж закончила, бумажку получила – и уже врач.

Я тоже окончил, у меня тоже есть бумажка. Давление мерить будем?

Ну что вы сравниваете! – улыбнулась «больная» и направилась в комнату. – Вы проходите. Что-то мы все на пороге.

Давление достопочтенной старушки оказалось в пределах разумного. Все же возраст. Но в целом Парамонов считал ее совершенно здоровой бабкой – хоть в космос запускай, столько энергии. Приличия ради выдал ей таблетку каптопреса, которые у нее, конечно, и у самой были под рукой. Но доктор сказал: «Можно». Значит, можно.

Сегодня без уколов обойдемся, заявил он с улыбкой, уложив старушку на диван и велев отлеживаться. – Как легче станет, все же сходите к девчонке – она вам направление на анализы выпишет. Обследование не повредит.

И займет время, которого у Светланы Тимофеевны были слишком много.

Вот были б вы семейным врачом, мечтательно проговорила Гиреева.

Кому-то надо и фельдшером в скорой помощи. Сегодня Капку не искать, ясно?

Ясно.

И обследование. Будут настаивать на стационаре – не сопротивляйтесь, прокапаетесь. И впредь без большой надобности в скорую не звонить, последнее было сказано совершенно без толку – и он это прекрасно знал.

Вы берегите себя, Глебушка, сейчас бабуля определенно примерила на себя образ Мальвины. Этот образ Глеб Львович вынужден был проглотить, вопреки всему владевшему им раздражению. Его рожа, даже помятая, не оставляла иллюзий в отношении трепетного, несмотря на колкости, обращения старой работницы культуры. Слишком презентабельна. Даже, пожалуй, слащава. Впрочем, примерно то же действие его физия оказывала и на Илонку – уже пятый год вполне удачно замужнюю медсестру из его бригады.

Романа как такового не было. А вот быстрый расслабляющий перепихон, не мешающий ни работе, ни ее семейной жизни, а потому и без претензий друг к другу, но разбавляющий будни, периодически случался. Склонности к длительным привязанностям Парамонов с некоторых пор не питал – жизнь научила. А Илонка, шустрая, неглупая и совершенно безбашенная в сексе девочка, подходила ему по многим параметрам – включая раскрепощенность, наличие законного мужа и желание чему-нибудь научиться в профессии, кроме того, что получила в медучилище и теперь получала в медунивере. А училась она быстро. И быстро смекала, что такой экземпляр, как Глеб Львович Парамонов с его башкой, на дороге не валяется. Предельно честно в границах товарно-денежных отношений. Впрочем все остальное, кроме башки – часто сонной, мрачной и замороченной – тоже было не самым плохим трофеем.

На станцию возвращались в прежней расслабленной тишине. Пока Петька бегал курить, Парамонов, растянувшись на кушетке внутри машины, прикрыл глаза, намереваясь досыпать – хоть пять минут, пока не позвонил диспетчер – в редких перерывах прошлой ночью сидел над монографией по абдоминальной хирургии. Но разве с Илонкой, явившейся на смену с утра, поспишь? В мгновение ока оказалась на той же кушетке, быстрыми пальчиками водя по его груди, опускаясь все ниже.

Мы остановились на том, что ты была подо мной, а не над, хмыкнул Глеб.

Ты против? – ее дыхание щекотнуло его ухо.

Я – нет. Петрусь может возражать.

Он там про футбол завелся. Успеем.

Кому что! – выдохнул Парамонов, заводясь совсем не от футбола, ухватил Илонку за затылок и притянул к своему лицу. Ее губы пахли чем-то ягодным. Малиной, кажется. Это вообще нормально, что женщина пахнет едой? Он вцепился в ее рот, прижимая к себе накрепко, мешая дышать. А свободной рукой шарил по ее телу, разыскивая край короткой юбки. Хрень одна – этот бальзам для губ. Липкий, бесит. Есть мысли, от которых сложно отделаться. Эта привязалась сейчас. Полез за платком. Здесь, в кармане. Отстранился. Протянул ей:

Вытри губы.

Фу, зануда, усмехнулась она и дернулась вниз. 

Закинув край синей рубахи, Илона оголила его живот и принялась водить по нему языком, пробираясь все ниже – к более активной части тела, чем хозяин. Которой определенно было наплевать на бальзам для губ, о чем она недвусмысленно и намекала, отчаянно толкаясь в белье под штанами.

Илонка! – глухо выдохнул обладатель активных частей тела и рванул вниз резинку медицинских брюк вместе с трусами. И включаясь в ее игру. 

Стоило признать, Илонка со своей неугомонностью несколько разнообразила его новую жизнь. Губами и языком она умела пользоваться. 

Илонка была лучше, чем кофе. Во всяком случае, в том, что касалось того, чтобы его взбодрить. И хоть немного добавить боевого духа.

Уже к вечеру с боевым духом, вдохновенно поднятым среди дня Илонкой, начались проблемы. Впрочем, Парамонов отдавал себе отчёт в собственной нестабильности. Бывали минуты, когда его распирало изнутри от черноты, и как с ней бороться – он не представлял. Чернота всегда являлась незваной, без приглашения, и забирала его всего. От людей и от жизни. Но это не влияло на дни, проводимые в машине скорой помощи. Он не пускал, как ни скреблось, норовя выбраться. Черноте, его персональной черноте, среди людей не место. 

Потом начиналось сначала. Залпом, взрывом, ярким солнцем, пробивавшимся сквозь занавески в диспетчерской на станции. И уверенностью, что он найдет силы расставить все по местам. Не столь многое, как хотелось бы, бывает на местах. 

Иногда случаются ненужные встречи. Ненужные улыбки. И ненужные звонки из прошлого. Вечером того же дня случился такой звонок. Тимур звонил. Из Института. И не просто же позвать на пиво. Деловито и не без повода. 

Слушаю, рявкнул в трубку Парамонов.

Привет, раздался в ответ веселый голос. – Ты как?

Не дождетесь! – не менее весело ответил Глеб. – Ты?

Да вот решил воспользоваться опцией «Звонок другу».

Тебе за это дадут миллион?

Не дадут, Тимур завис на мгновение и продолжил: У меня тут пациентка Глеб, ее двое суток как от аппарата отключили. Сегодня боли в конечностях сильные начались.

До этого нормально было, не жаловалась?

Нет.

Давай по порядку, Тим Операция как прошла? Анестезию перенесла легко? Как показатели менялись?

Внутричерепное поднялось. Ввели тиопентал.

Почки? Сахар? Астма? Обследование какие-то патологии выявило, ну, кроме твоих профильных?

Я тебе не интерн, чтобы так облажаться, буркнул Тимур.

Конечности? – Парамонов сощурился, пытаясь пробиться через толщу жужжащих в голове мыслей – фиг найдешь ту самую, за которую зацепишься. – Чепуха какая-то Боль как ощущает – кости, мышцы?

Двигает с трудом. Мышечное, уверен.

Прикольно! – поскреб пальцем лоб. – На непереносимость не похоже Ни галлюцинаций, ничего такого, Тим?

Жаловалась на боли в животе, похожие на менструальные.

Бедолага, тридцать три несчастья сразу, боли в животе? Что-то неясное мелькнуло в сознании, прежде чем он успел понять – есть! Вот оно! – Не интерн, говоришь? Вчера живот, сегодня боли завтра паралич дыхательной мускулатуры – и все. Тим, ты тиопенталом приступ угадай чего вызвал.

Тот надолго замолчал в попытке то ли угадать, то ли найти нужную информацию среди собственных знаний и случаев из практики. Потом угрюмо сказал: 

Она не жаловалась. И признаков никаких не было.

Штука коварная, Тим… – йеееееее, Парамонов, почувствуй себя доктором Хаусом. – Сам понимаешь, нельзя гарантировать, что в родне генетического носителя не было, и в ней оно не спало. Так что давайте там, анализы, все дела откачивайте.

Понял. Спасибо, Глеб.

Тим, а баба-то красивая?

Если ты перешел на габаритных дам очень среднего возраста, то да, усмехнулся Тимур.

Полоснуло. Слегка. Не смертельно.

Если я сменил работу, это не значит, что вкусы тоже изменились, нарочито весело выдал Парамонов.

А я не про работу, а про секс, в тон ему сказал Тимур.

А про секс гусары молчат. Что там в Институте? Власть не сменилась?

Ну и зря. Это интереснее, чем про власть. У нас несколько новых сестричек. Если ты точно вкусы не сменил.

У меня тут тоже этого добра валом. Ладно, иди откачивай свою габаритную красавицу, пока она копыта не отбросила, а то последуешь за мной. А я домой. Упахался.

Нескучно отдохнуть, брякнул Тимур и отключился.

Парамонов убрал трубку от уха и несколько мгновений глядел на гаснущий экран. Полоснуло. Слегка. Не смертельно. Но яд уже потек по открытым сосудам. Чувствовал, как обжигает. Вполсилы жить, жить полумерами, жить – почти не жить. Даже когда просвета в днях не видел от усталости, даже когда приспосабливался, даже когда в бесконечной сумбурности дней приходило успокоение, и на свет являли себя мысли о том, что завтра он непременно что-нибудь изменит. Силы найдет, они же есть еще где-то внутри, не всего тогда пришибло, что-то осталось. Но каждый раз, всегда, обязательно накрывало взрывом из прошлого. Нежданно брошенным словом, звонком, воспоминанием. Накатывало, сбивало, волокло за собой.

Нет ничего больнее и отчаяннее, чем не принимать себя. А он собой не был. Полтора года почти он не был собой. Проживал чужую жизнь. Катился, катился, катился – будто бы думал, где это чертово дно. От него хоть попробовать оттолкнуться можно. Чтобы начать движение вверх.

Но всякое движение вверх – обещание себе попытаться сдвинуться – та же иллюзия.

Жил и жил. День за днем.

Пока в очередной раз не начинал расползаться по венам и по сосудам яд, опутывая его всего невидимой сеткой. Противоядия нет. Можно только облегчить состояние.

Тимур – неглупый мужик. Хоть иногда, но позвонит. Проконсультироваться. Что такого? И не только он. Другие. Оставшиеся, успешные, живущие его жизнь. Не брезгуют же. Даже тогда, когда он списан со всех счетов.

Отдохнул Парамонов действительно нескучно. Вылетел со станции, рванул в бар. Надрался там до поросячьего визга – а что? Выходной же! Счастье привалило! Законное право «фельдшера» в конце смены!

И даже, кажется, почти помогло.

Как ему всегда помогало.

И в тишине темной квартиры, в сгущающихся кошмарах полуночи, он мог уже спокойно видеть себя самого – будто со стороны. Пьяного, дохлого, упивающегося бессилием. Потому что это был не он. Не он, черт подери! Он настоящий – замер над столом в тот момент, когда кардиомонитор оборвал существование человека, который еще часом ранее, истекая кровью в машине скорой помощи, просил дать ему закурить.

***

Утро – это катастрофа. Утро – это ежедневная катастрофа, которая не имеет просвета, и солнечные лучи из-за занавесок не в счет, поскольку они лишь усугубляют мучения. Час расплаты за все деяния: за разврат, возлияния и просто ночные бдения. Утро – не время обновления и не повод начать сначала жизнь. Утро – это время пожинать плоды прожитого и пережитого. Пятый всадник Апокалипсиса и ничуть не меньше. Хуже, чем мор. Страшнее чумы. 

Какой идиот придумал, что утром можно испытывать радость? Какая сволочь вдохновенно задала тон проспектам и брошюрам, эксплуатирующим тезис, что утро – это круто? Где вы вообще видели человека, просыпающегося с улыбкой и радостно скачущего по комнатам, врубая музыку и готовя безо всяких сомнений мега полезные завтраки? Что это за бред такой, спрашивается? Сказки? Мифология? Антинаучная фантастика? Или очковтирательство? 

Такова была собственная доктрина Глеба Львовича Парамонова на этот счет. Она находила все больше доказательств, но, к сожалению, не находила адептов. Впрочем, он их не искал, а вот опыт распития спиртных напитков после смены сказывался. 

В очередной раз клясться себе, что на этом все, довольно, надо завязывать. И знать точно, что едва глаза откроешь, будешь думать только об опохмеле. Великое древнее божество, известное под именем Бодун, не приемлет отступлений. 

Парамонов мужественно втянул носом воздух, надеясь, что это хоть немного сдержит подступающую к башке дурноту. И медленно поднял свои веки – в эту самую минуту несколько напоминавшие Виевы – опухшие и тяжелые. Нечисть грезиться ему еще под утро перестала, потому справляться пришлось самостоятельно, просить было некого. 

В каком-то смысле Парамонов зря это сделал. Свет полоснул по зрачкам, заставив их сузиться в точки размером не шире, чем игольное ушко. А вскоре к жуткому ощущению в глазах присовокупился свист в ушах – Глеб уперто двигался к краю кровати и поднимался с оной, пытаясь перевести тело в вертикальное положение. И мысленно матерился: это ж надо было этак ужраться! 

Пиво для опохмела точно имелось в холодильнике. Зная собственный организм и собственные привычки, Парамонов всегда держал некоторый запас. 

Однако жизнь периодически преподносит неожиданные сюрпризы. 

Шлёп! И твоя карьера летит псу под хвост, а ты сам не имеешь сил барахтаться, потому как уверен, что остаться не менее гибельно, чем уйти. 

Шлёп! И ты оказываешься на задворках профессии, потому что кто-то из доброжелателей постарался, и твоей репутации пришел конец – а ты сам поздно спохватился, чтобы вернуться, жалея и себя, и «того парня». 

Шлёп! И тебя бросает девушка, с которой прожил не год и не два, а значительно дольше, на которой даже однажды женился бы, и которую ты, черт подери, вроде как, любил! 

Шлёп! И ты оказываешься в машине скорой помощи и самого себя ощущаешь обыкновенным фельдшером – будто бы не было... будто бы ничего не было. 

Шлёп! И спустив ноги с кровати, ты слышишь реальный такой шлепок, а ступни оказываются в воде. Осознание этого медленно поднимается от подошв к голове. И ты делаешь вполне закономерный вывод. 

– Да твою ж мать! – медленно выдохнул Парамонов, опуская глаза к полу. Дурнота куда-то сама улетучилась, видимо, от испытанного шока. Его новенький ламинат в новёхонькой квартирке, в которую он переехал всего-то месяц назад, был полностью от и до под водой – сантиметра на два! Вода залила пару носков, валявшихся под кроватью. Коврик у телека ушел под воду. Вода омывала комод и шкаф. А Парамонов пытался осознать, че за херня, и откуда она взялась. 

Единственный вывод, пришедший в голову, заключался в том, что он, скотина эдакая, ночью кран не закрыл где-то... Ну или что-то в таком духе. 

К его удивлению и некоторому облегчению, вывод оказался ошибочным и безосновательным. Какие бы доктрины ни провозглашал Глеб Львович, одно было точно: он всегда выключал свет, воду и утюг. Что и требовалось доказать – все краны закрыты, а течь обнаружена в районе ванной – прямо из потолка, сплошным потоком, ведро подставишь, за пять минут наберется! И воды в означенном помещении не в пример больше других комнат – выплескивалась из-за порога и оттуда лилась по всей квартире. 

– Да твою ж мать! – в очередной раз прорычал Парамонов и, шлепая по воде, но не ощущая себя Христом Спасителем, он рванул обратно в комнату, подхватил со стула джинсы с чуть намокшими в самом низу штанинами, поместил в них собственное туловище ниже пояса и нацепил футболку. После чего вылетел из квартиры и помчался, перепрыгивая ступеньки, наверх, на второй этаж, к нерадивым соседям, жившим прямо над ним. Битых десять минут звонил и долбил в дверь, примерно понимая, что его вот-вот постигнет величайшее разочарование в жизни – сия обитель была безлюдна. 

Отсюда только два варианта решения проблемы: попробовать влезть в чужую квартиру через балкон или попробовать означенное помещение вскрыть. 

Прикинув, что тут можно сделать, он обреченно вздохнул и поплелся к соседней по площадке двери. Нажал на звонок. И, наконец, дождался, что ему открыли. Молодая незнакомая женщина напротив него, судя по виду, тоже только недавно проснулась. Парамонов рано вставал – даже когда его посещал великий и ужасный Бодун. Она взирала на него с любопытствующим недовольством, завязывая пояс халатика узелком. А Глеб хрипло выдохнул: 

– Привет! Мужик есть? 

Недовольный взгляд сменился удивленным. А еще через минуту баба сменилась мужиком. Глядя на него, такого же заспанного, Парамонов, лишь слегка перефразировав себя же самого, задал примерно тот же вопрос: 

– Привет! Болгарка есть? 

– Нахрена? – ошалело спросил сосед, почесывая волосатое плечо. 

– Дверь в чужую квартиру вскрыть! 

– Совсем охренел? 

– Да заливают меня, а там нет никого! – почти взревел Парамонов. 

Результатом его рева послужил пятиминутный поиск болгарки с результатом в виде радостного соседского возгласа: «Нашлась, родимая!», десятиминутная возня с дверью. И, в конце концов, доступ в чужую квартиру, в ванной которой прорвало трубу. Да так прорвало, что вода под ванной хлестала во все стороны. 

Учась довольствоваться малым, во всем этом Парамонов все же нашел целых два положительных момента. Во-первых, утро в кои-то веки действительно вышло бодреньким. А во-вторых, он совсем забыл про похмелье.  

***

Когда заруливали на перрон, начался обещанный дождь. Ксения привычно обменивалась служебными фразами с диспетчером, охватывая взглядом замирающие приборы. Еще немного, и двигатели замолчат на несколько часов, пассажиры сплоченным потоком рассядутся по автобусам, а сам лайнер отдаст себя в руки инженерному составу. 

Игорь поднялся первым. Будто невзначай коснулся пальцами ее ладони. Ксения промолчала. Тоже встала и принялась собирать журналы и документы для сдачи, чувствуя на себе его взгляд. 

И в который раз недоумевала, что может быть двусмысленного в слове «нет»? В одном Ксения была уверена абсолютно: она никогда не давала ни малейшего повода. 

Они летали вместе уже почти два года. Вопреки принятому, как и в большинстве компаний, порядку, в экипаже ее закрепили с самого начала. Сначала на испытательный срок. Потом опыта набираться. Потом все так и осталось, не сдвинувшись. Еще в самом начале в их рейсах перестала мелькать бортпроводница Леночка. Милейшая нимфа с белокурыми локонами и глазами небесной чистоты. Тогда Ксении рассказывали, что нимфа была преданно влюблена в командира, в то время как сам Игорь не брезговал ее преданностью во время ночлегов вдали от дома между полетами. 

Наверное, это удобно – снять напряжение тем, что всегда под рукой, не озадачиваясь ничем «высоким». И потому Басаргиной было особенно непонятно, с чего вдруг Игорь стал проявлять интерес к ней самой. Более того, умудрившись однажды даже замахнуться на ухаживания – не иначе, как счел это безошибочным маневром. В его понимании в тот день все складывалось наилучшим образом. 

Им пришлось уходить на второй круг – предыдущий борт не освободил взлетно-посадочную. Ксении было интересно наблюдать за слаженными, без суеты, действиями командира. Она впервые попала в такую ситуацию в реальных условиях. Ничего внештатного при посадке в загруженном аэропорту, но практика обязана подкреплять теорию. На разборе полетов Игорь подробно проговорил все, что делал, с явным намерением покрасоваться перед желторотой пилотессой. 

Басаргина сделала для себя несколько пометок, в надежде, что их общение закончится его минутой славы. Но ошиблась. Спустя полчаса она стала объектом всевозможных предложений, сыпавшихся от него, как из рога изобилия, всю дорогу, пока они добирались до отеля. Основная идея сводилась к прогулке и ужину, где главным аргументом стал факт того, что они в Венеции.

А Венеция – это самая романтичная романтика! 

«Венеция – это гнилые каналы», – пожав плечами, сказала Ксения и закрыла дверь своего номера перед Игоревым носом. 

Тот, к ее удивлению, оказался настойчивым, но без настырности. 

А сегодня, вероятно, Басаргину ожидал очередной виток его попыток. Доказательство этого предположения не заставило себя ждать, едва она вышла из авиадиспетчерского пункта. Придержав дверь, чтобы она могла пройти, Игорь Фриз наклонился к ее уху и выдал: 

– Имею предложение, от которого невозможно отказаться. 

– От любого предложения можно отказаться, Игорь Владимирович, – сказала Ксения, мысленно послав его к черту. 

– Да ладно! Ну вот представьте себе. Речушечка, кострецом пахнет, ушица на мангале варится. Лес кругом. Альтанка, качели. Ночевка за городом. У меня дом на Козинке. Едемте на выходные?  

– Я не ем рыбу. 

– Прискорбно. Но мангал – штука универсальная. Шашлык, овощи. Если вас не прельщает мысль остаться наедине с моей сомнительной персоной, так не страшно – родители будут. Друзья. День рождения у меня в субботу, Ксения. 

– Заранее поздравляю. Но в эти выходные я буду занята. 

– Да бросьте! Чем можно заниматься в выходные? В крайнем случае потратите один вечер на шефа, а в воскресенье утром отвезу вас к вашим делам. 

– Выходные – самое подходящее время для учебы, – сообщила Ксения. 

Игорь сделал удивленное лицо – получилось вполне искренне. Впрочем, в нем внушало доверие практически все. И он будто нарочно выпячивал собственные состоятельность и перспективность. Смотрите, восхищайтесь. Дом за городом, родители, карьера, связи. 

– Вы учитесь? – уточнил Фриз. 

– В аспирантуре. И уверена, вы об этом знаете. 

– Знаю, – не стал он сопротивляться. – Но это еще один повод впечатлиться вашей целеустремленностью. Только мне кажется, от одного выходного на даче из аспирантуры вас не выгонят. 

– Не выгонят, – согласилась Басаргина. – Но я никогда не прогуливаю. 

– Вы знаете, что я еще ни разу в жизни столько времени не тратил на уговоры просто прийти на день рождения? 

– Теперь знаю. 

– И все же? 

Ксения даже остановилась, непонимающе воззрилась на начальство и спросила: 

– В каком смысле? 

– И все же – вы мне отказываете. 

– Вы исключительно прозорливы, Игорь Владимирович. 

– Разумеется, Ксения. Тогда до понедельника? 

– Всего вам доброго, – кивнула Басаргина. 

Фриз легко пожал плечами и сам собой растворился среди людей и голосов, наполнявших аэропорт. 

А Ксения и думать забыла об Игоре и его приглашении. Пока шла к автостоянке, укладывала чемодан, прогревала двигатель, в ее голове было все что угодно, но только не такая ерунда, как шашлыки на природе. 

Текущей проблемой были пробки... Вечные пробки... 

На дорогах, карьерной лестнице... Да мало ли где еще... 

Басаргина напряженно постукивала пальцами по коже руля в такт мелодии, негромко раздававшейся из динамиков. 

«Записаться на маникюр», – отметила мысленно она, рассматривая коротко остриженные, покрытые неброским гель-лаком ухоженные ногти. 

Проехала метров пять, образовавшихся между ее кенгурятником и фаркопом ползущего впереди автомобиля. В радио успели о чем-то поболтать ведущие и врубить очередной трек. Ксения отвлеклась от созерцания дворников, медленно сбрасывающих со стекла дождевые капли. Не попадая в такт музыке. Вправо-влево. Тудум...тудум...тудумтудумтудум. Вправо-влево... 

Слева притулилась Таврия, забавно окрашенная в серо-зеленую чешую. С высоты внедорожника Ксения рассматривала драконью морду на капоте: желтые глаза, раздутые ноздри, устрашающий оскал. И девчонку на пассажирском сиденье – в джинсовом потертом пиджаке с броской вышивкой и электронной сигаретой, зажатой между пальцами. 

Девчонка подняла голову и, заметив взгляд, направленный на нее, сунула сигарету в рот и подняла руку с отогнутым средним пальцем. Ксения хмыкнула, дернув бровью, и отвернулась.

Детский сад... Детский сад, уверенный в собственной неуязвимости... 

Черта с два! 

Кирпич никому просто так на голову не падает. 

Ты думаешь, что будешь утром готовиться к экзамену, а днем забирать винтажное платье из популярного магазина известного дизайнера. 

Черта с два! Классики не врут. И потому день за днем и шаг за шагом – будешь пахать как проклятая, выбиваясь из сил, задыхаясь, сбивая в кровь колени и локти, потому что можешь! достойна! имеешь право! 

Шаг! Получить лицензию, поступить в аспирантуру и доказать себе и каждому, что красный диплом зарабатывался не ради красивого цвета обложки. 

Диджеи фонили и принялись рассуждать о погоде. 

«Хороший день для прогулок!» – утверждал мужской голос. 

«Да, прогулка, где-нибудь в парке или на набережной – это здорово!» – вторил ему женский. 

«Они за окно смотрят?» – отправила в никуда мысль Ксения и перестроилась в правый ряд. 

Шаг! Рассылать резюме, проходить собеседования и раз за разом делать вид, что не замечаешь сальных взглядов и шуток. Не о том, что в голове, а о том, что между ног. Лишь потому что посмела замахнуться на мужскую профессию. 

Раздалась мелодия входящего звонка. Не глядя, Ксения знала – это Денис. Она перезвонит потом. Душ, чашка чая, омлет. Она мечтает об омлете часа три, с помидорами и ветчиной. И с петрушкой, обязательно с петрушкой! Как можно больше петрушки. 

Шаг! С завидной регулярностью пропускать мимо ушей намеки о том, что бы сделала каждая особь в штанах, обитающая в компании, окажись под ее юбкой. 

Черный внедорожник Басаргиной с черепашьей скоростью добрался до перекрестка, преодолел знакомую ему яму и, свернув во двор, медленно покатился вдоль бесконечного дома, отсчитывая подъезды. 

Шаг! Поменять квартиру, пройти курсы самообороны и однажды при очередной неожиданной встрече с самым большим знатоком анатомических подробностей женского организма, чем он невероятно гордился, применить действенный прием – захват за яйца. 

Ксения улыбнулась, вспомнив, как пресловутый знаток скулил. Вероятно, их кто-то видел, сам бы он не стал таким хвастать, но больше среди коллег она не слышала о месте бабы в обществе и ее прямом предназначении. 

Шаг! Выдохнуть, понимая, что это лишь временная передышка. 

Перед следующим шагом. Иначе все зря. Бессонные ночи накануне экзаменов, синяки после тренировок, жесткое соблюдение дистанции со всеми членами экипажа. 

Наконец, она припарковала машину, заглушила мотор и распахнула дверцу. Подставила руку под капли. Те были прохладными, освежающими, они набирались в лужицу и приятно стекали по ладони за манжет форменной блузки. 

Зонт, небольшой чемодан, щелчок центрального замка за спиной, открывшиеся двери остановившегося лифта. 

Шаг! Подходя к двери, Ксения рылась в сумке в поисках ключей, а когда подняла голову – стало очевидным, что именно сейчас они ей не понадобятся. Узкая щель ясно давала понять, что дверь открыта.  

Басаргина выдохнула, быстро продумала немногочисленные варианты возможных причин. Дальнейшее проделала неторопливо, уверенно и максимально тихо. Чемодан оставила на площадке, скинула туфли, приоткрыла дверь так, чтобы пройти, и прокралась в собственную квартиру. В прихожей было безлюдно. 

Она сделала еще пару шагов, и ее взору открылась умилительная картина, знакомая многим с самого детства. В комнате, на ее диване, на ее подушке и под ее пледом дрых незнакомый бородатый мужик. На полу рядом стояла пивная бутылка. На журнальном столике обнаружилась пачка чипсов. 

Ксения прислушалась. Никаких других звуков, кроме негромкого сопения мужика, слышно не было. Из чего напрашивался вывод: один. 

Она подошла к незваному постояльцу и, размахнувшись, влепила ему звонкую пощечину. В то же мгновение отпрыгнув на достаточное расстояние, чтобы он до нее сразу не дотянулся. И это она сделала совершенно точно не зря. Потому что руки у мужика были длинные. Да и сам он оказался не самых мелких габаритов – это она имела возможность оценить, когда сразу после ее затрещины он подорвался с дивана, резко сев и выбросив вперед кулак, будто давая сдачи.

Лохматость на его голове в этот момент была совершенно очаровательна, соответствуя выражению еще не проснувшейся морды. Следующие несколько секунд он молча взирал на незнакомку – но, кажется, со сна все еще ничего и никого не видел. 

В отличие от мужика Ксения не молчала. 

– Вон пошел! – очертила она собственную позицию. И, по всей видимости, уже одним только звуком собственного голоса доставила ему немыслимые физические мучения – иначе как еще трактовать страдание, исказившее бородатую рожу? 

– Не ори! 

– Я еще не начинала.

«Взломщик» снова поморщился и откинулся назад на ее (!!!) подушку. 

– Хозяйка, что ли? – прикрыв глаза и принявшись массировать пальцами виски, уточнил он. 

– Не твое дело. Забирай свое добро и вали отсюда. 

– Да не ори, говорю! Сейчас голова лопнет. 

– Мне до лампочки! – сообщила Ксения. – Здесь тебе не пункт социальной помощи и, тем более, не ночлежка. 

Мужик поморщился, посмотрел вокруг, подтянул плед и поднял с пола початую бутылку. Жадно хлебнул. Снова поморщился. И глубокомысленно изрек: 

– Выдохлось. Так ты хозяйка или нет? 

– По-хорошему не уйдешь? 

– Да уйду я! Дай оклемаюсь, – проворчал «взломщик». – Так вот, звезда моя... Замок, как ты уже поняла, придется ставить... Я не рискнул врезать без твоего одобрения. А вот трубы менять пришлось, уж прости, дорогая. В ванной уборку там... ремонт... сама доделаешь. Но трубы я нормальные поставил, немецкие. Старые совсем прогнили... ну кафель в плачевном состоянии – поотдувалось все после потопа. Короче, девочка большая, вроде, разберешься, – в конце этой тирады, несомненно, не так легко ему давшейся, он сделал еще один большой глоток выдохшегося пива из бутылки. 

– Тебе психушку вызвать или полицию? – совершенно серьезно предложила Басаргина. 

– В Павловскую звони сразу, я там главврача знаю. Ты меня слышала вообще? Алло! У тебя трубы провало, потоп был! 

– А ты в роли Ноя? – она вынула из сумки кошелек и протянула ему деньги. – За работу. Похмелишься. 

Ной ей, видимо, попался гордый. Нос отворотил. Даже, вроде как, почти сделал вид, что оскорбился. 

– Мне б сейчас лучше кофе... или лимонаду имбирного... – пробурчал он. – Короче, проверяй – все цело. Если чего пропало – обращайся. Возмещу. Я внизу живу. 

– Догадываюсь я о твоем имбирном лимонаде, – фыркнула Ксения. – Бери деньги и иди хоть вниз, хоть вверх, хоть на все четыре стороны. 

– Ну-ну, – хмыкнул мужик и, продолжая игнорировать денежное вознаграждение, выполз из-под пледа, явив ее взору красноречиво растянутые на коленках спортивки. Подхватил со стола чипсы и, отсалютовав ими, выдал: – Со знакомством, соседка! 

– И тебе не хворать, имбирный водопроводчик. 

«Водопроводчик» криво усмехнулся. Предложения обращаться за помощью в случае чего, не воспоследовало. А сам странный сосед побрел из комнаты. Еще через несколько секунд громко шандарахнула дверь. Потом заскрипела, и Ксения услышала из прихожей: 

– Это не я, это сквозняк! 

«Ну конечно!», – подумало внутреннее «я» Ксении Басаргиной, давно выучившейся помалкивать во избежание неверной трактовки окружающими ее мыслей, произнесенных вслух. 

Смотреть последствия потопа, несмотря на настойчивость новоявленного Ноя, она отправилась не сразу. Сначала вышла за чемоданом и туфлями, сиротливо ожидавшими хозяйку на площадке. И глянув на испорченный замок, набрала номер Дениса. Тот не ответил, и Ксения все же отправилась в ванную.

Красота постигшего бедствия впечатляла. Несколько плиток кафеля на стене действительно вздулись и издали пустой звук безнадеги, когда она простучала по ним. Шкаф, прикрывающий трубы, был разворочен, хотя, присмотревшись, Басаргина отметила, что имбирный водопроводчик определенно пытался сделать это максимально аккуратно. А получилось как получилось. Грязная лужа, которую пытались обезвредить парой обнаруженных половых тряпок и одним полотенцем, от чего Ксения негромко одарила далеко не лестным эпитетом того, кто это сделал, покрывала с разным уровнем глубины весь пол. В ней валялись старые трубы и куски новых в весьма живописном беспорядке с элементами андеграунда. 

День отдыха безоговорочно превращался в день уборки. Но сначала омлет. А перед ним – Денис. 

И Ксения снова позвонила брату. На сей раз ответ не заставил себя долго ждать. Старшенький принял вызов почти сразу и жизнерадостно пыхнул в трубку: 

– О! Я только собирался перезвонить! Прилетела? 

– Прилетела, – сказала Ксения, одновременно обходя квартиру на предмет вероятности исчезновения... чего-нибудь ценного. Она усмехнулась – вышло прямо в трубку. 

– А ржешь чего? 

– Как думаешь, что у меня в хате самого ценного? 

– Спрашиваешь! Ты, конечно! 

– Это без вариантов. А если меня нет? 

– Ну... не знаю... лэптоп, золото... о! Я у тебя перфоратор оставил, когда мы полку вешали в комнате! 

– Где? – удивилась сестра. 

– В шкафу в прихожей. В углу, за сапогами. 

– Мммм... – протянула она, заглядывая в шкаф, и радостно выпалила: – Есть! 

– Тебя че? Обчистили?! – догадался Денис. 

– Да вот нет. Все на месте. 

– Ксюха! Че случилось? 

– Много чего, – сообщила она. – У меня прорвало трубу, она залила соседа, он взломал мою дверь и сделал ремонт в ванной. В смысле, устранил течь и трубы поменял. А теперь мне нужно ставить новый замок.

На другом конце повисло молчание – довольно продолжительное, сопровождавшееся сопением в трубку и, по всей видимости, скрипом шариков и роликов в мозгах, пытавшихся осмыслить полученную информацию. Потом Денис уточнил: 

– В смысле «трубы поменял»? 

– Тебе описать процесс? – поинтересовалась в свою очередь Ксения. 

– Он нормальный вообще? 

– Процесс?! 

– Какой процесс?! Сосед! Воду бы перекрыл и все! 

– Аааа... Ну что ты хочешь с алкаша! Слу, так ты мне замок врежешь? А то я сама не справлюсь. Тут с мясом. 

– Да без проблем, но только завтра. Я в карауле, Ксюш. 

– Непруха, придется слесаря звать, – вздохнула она и добавила: – И вот какой от тебя прок, а? 

– А если мне тебя из рейса сорвать придется – с парашютом будешь выпрыгивать? 

– Ой, не начинай! Ла-а-дно, – сменила Ксения гнев на милость, – сиди в своем карауле. И лучше на базе. 

– Как получится, – с явно слышимой улыбкой в голосе ответил Денис. – Позвони отцу, они, вроде, в городе. 

– Чтобы он примчался? И разобрал всю дверь? Нет уж! 

– Слушай, а если этот... алкаш... трубы поменял – замок не? 

– Ты сейчас серьезно, Динь? 

– Что?! Я предложил вариант! 

– Чтобы он вообще дорогу протоптал? 

– Ладно, ладно. Ты-то как? Нормально? 

– Что ж бабе сделается, а? – усмехнулась сестра. 

– Этой, по ходу, ничего. Короче, если что, ты звони, ок? 

– Ок. 

Ксения отключилась и вскоре набирала телефон, обнаруженный в блокноте среди нескольких десятков других «нужных» номеров. 

А еще минут через сорок раздался звонок. Ксения распахнула незапертую дверь и беззвучно икнула. 

На пороге ее квартиры стоял молодой человек, который, если судить по росту и идеальной фигуре, обтянутой белоснежной футболкой, должен работать в модельном бизнесе. Или в стриптизе. Лицо соответствовало стриптизу, или модельному бизнесу, не меньше фигуры. И если бы не логотип «Муж на час» на выпуклой груди, Басаргина была бы уверена, что этот экземпляр визуальной мужественности ошибся адресом. 

– Агентство бытовых услуг «Муж на час». Вы заказывали? – улыбаясь во все свои идеальные тридцать два зуба, молвил так называемый «муж». 

– Я, – отмерла Ксения и кивнула на замок. – Сломался. 

– Починим! – молодой человек тряхнул пышной шевелюрой и воззрился на то, что осталось от замка. Кажется, вид спиленного механизма произвел на него некоторое впечатление, поскольку следующее изречение прозвучало уже озадаченно: – Неслабо он у вас... сломался. 

– Так получилось, – констатировала хозяйка. 

– Так, ладно, – сбросил с себя оцепенение великий специалист по замкам. – Сейчас выберем с вами новый агрегат, вмонтируем. Итальянский? Австрийский? Наш? Сувальдный? Цилиндровый? Можно итальянский комбинированный. В принципе, они лидеры, причем бесспорные. Дорого, зато надежно. 

– Насколько? 

– Ну... если его спилят опять... то, конечно, хоть какой ставь...   

– Тогда нечто среднее на ваше усмотрение, – приняла решение Ксения. – Это долго? 

– Ну, вот это недоразумение вытащить сначала... И с новым повозиться. Думаю, минут сорок-пятьдесят. 

– Было бы значительно лучше, если бы вы делали, а не возились, – заключила она и вышла из прихожей, оставив временную вторую половину один на один с замком, пострадавшим в неравном бою с соседом.

Впрочем, по всей видимости, «возня» была включена в пакет предоставляемых услуг. Слава богу, без нытья и десятиминутных перекуров. Да и пожрать в процессе врезания замка «муж» не просил. В итоге на все про все ушло около часа. Но, стоило отдать должное, сделал – именно сделал – аккуратно. И, отдавая ей убитый старый механизм, он продолжал бубнить что-то о преимуществах одних замков перед другими. Вслушиваться было бесполезно – засорение мозга. Количество и качество познаний в данной области в сочетании с грудой мышц поистине впечатляло. 

Принимая работу, Ксения пару раз повернула ключ в разные стороны и снова ретировалась, чтобы сразу вернуться с кошельком и вопросом: 

– Консультацию дадите? 

– Если буду достаточно компетентен, – осветил улыбкой прихожую на редкость покладистый «супружник». Судя по всему, тот факт, что он был временным мужем, невсамделишным, благотворно сказывался на его обхождении с дамой. Или это футболка, обтягивающая бицепсы и трицепсы, так влияла. 

Невсамделишная жена кивнула и жестом пригласила его к двери в раскуроченную гораздо сильнее замка ванную. 

– Во что приблизительно обошелся этот ремонт, подскажете? – спросила она. 

На сей раз возился «консультант» недолго. Во всяком случае, несоотносимо быстрее, чем врезал замок. Вердикт, произнесенный самым серьезным тоном, звучал довольно тяжеловесно: 

– Смотря где материал заказывали. Здесь немецкая труба, считается из лучших на рынке. Хотя, на мой взгляд, надежней меди все равно ничего нет. Пластик – штука только на вид внушающая доверие. Здесь, к примеру, понтов много, а качество... ну посмо́трите в процессе эксплуатации. Плюс работа... Тоже показатель варьирующийся. У всех прайсы разные. У нас цены на услуги, к слову, ниже других по городу. Здесь бы в общей сложности в штуку... может, штуку двести обошлось, не меньше. У вас маленько нестандарт. 

– А по времени? 

– Часа полтора-два минимум. Смотря как делать. Тут же совсем черновой вариант, только трубу поменяли. Вам еще закончить все надо? Я правильно понимаю? 

– То потом, – негромко отозвалась Ксения, думая сейчас явно не о продолжении ремонта. Наконец она вынула деньги, чтобы рассчитаться. – Спасибо. 

– Обращайтесь в наше агентство, – он уже с готовностью протягивал ей визитку. – Устраним это все в кратчайшие сроки и максимально качественно!   

***

... устранить все в кратчайшие сроки не удалось. По большому счету он пожалел о том, что ввязался в дурацкую историю с чужим – подчеркиваем, чужим! – ремонтом еще на старте. Но было несколько вполне объективных причин, чтобы отчебучить такую ерунду. 

Во-первых, перекрыть воду в самой квартире не удалось. Тупо кран переклинило. Нужно было отключать стояк, что он и сделал, вызвав сантехника. А оставить на неопределенный срок несколько квартир без водоснабжения, в том числе и свою, – идея объективно не самая лучшая. 

Во-вторых, касаемо неопределенного срока – хата сверху была жилой. Полотенца в ванной, яйца в холодильнике... помидоры. Влажная почва в горшках. Вот только никаких хозяев в помине не наблюдалось. И кому в этой ситуации звонить он не представлял. 

Потому вариантов не оставалось – замена трубы виделась наименьшим из всех зол. 

Нет, идиотом Парамонов не был. Приступами кретинизма не страдал. Основной его недостаток заключался в излишней самонадеянности, пожалуй. Но и самонадеянность имела под собой некоторые основания, шаткие, но все же. Только когда у самого в квартире вода по полу озером стелется, не до самоанализа. 

Решать пришлось быстро. 

Да, меняем. Да, прям щас. Да нормальные ставьте! 

Может, спасибо скажут, а не морды отворотят. 

Нет, все-таки приступ кретинизма. 

Парамонов мотнул головой и захлопнул дверь собственной квартиры, выползая на улицу – вечером в смену заступать, а себя еще в чувства надо привести после ночи возлияний. Это чудо сотворить под силу только кефирчику. Единственное, что никогда его не подводило. 

Вся его жизнь с некоторых пор делилась на этапы, которые сводились к достижению целей. Цели тоже имели градацию.

Была большая, неподъемная – на пьяную голову так вообще нереализуемая – выбраться из дерьма.

Были средние – борьба с периодами идиотизма и с идиотами, которые периодически обрушивались на него. Попытки справиться с собой. Не удавить Гирееву. Не потерять работу.

И были мелкие. В его случае – вполне себе радующие душу, потому что они-то и создавали иллюзию того, что он не стоит на месте. Вычерпать воду из квартиры. Забросить шмотье в стиралку. Нормальный футбол на нормальных выходных. Отходняк. Кефирчик.

Шаг за шагом вниз по лестнице – и запоздалая мысль о том, что, к счастью, живет он на первом этаже. Ему затапливать некого. Разве что крыс в подвале. Но, как выяснилось, когда перекрывали стояк, крысы в их подвале не живут.  

Единственной крысой по образу жизни вполне можно было считать себя самого. Да самомнение по старой памяти не давало. 

К действительности вернул парень в подъезде, обгонявший его на выходе. Он резко включил в самом Парамонове способность соображать. Вместе с хлопнувшей наверху дверью и характерным щелчком замка. «Муж на час» – гласила надпись на спине белой мистеропроперовской футболки. А Парамонов невольно усмехнулся. Дура. И этому диагнозу даже кефирчик не поможет. 

Мегера. 

Как так вышло, что он влупился в наидебильнейшую утреннюю историю с жилицей квартиры сверху в форме... кого там? стюардессы? Парамонов не имел ни малейшего представления. Вообще-то, с его точки зрения, хозяином положения должен был себя чувствовать он сам. К тому имелись все предпосылки.

Во-первых, объективно – это ее трубы погрузили его жизнь в хаос. 

Во-вторых, субъективно – баба все-таки. 

В-третьих – ненавязчиво – так-то он ей помог. Вроде бы как. 

Ну, правда. Как оставить незапертой на ночь квартиру посторонних людей и уйти восвояси, когда не успел еще и с замком разобраться. Ситуация патовая, и самому себе Глеб не без иронии крутил у виска пальцем. Но ночевать пришлось. Золотые колечко и цепочка с подвесом в вазочке на прикроватной тумбочке и плазма с весьма недешевым ноутбуком сомнений в правильности этого с любой точки зрения ненормального решения не оставили. Еще обчистят. 

Тогда, на не совсем трезвую голову, Глебу все это казалось стройным и логичным. И делало самого себя в собственных глазах чуть ли не Доктором Стрэнджем. Когда же его разбудили пощечиной, от ореола супергероя не осталось и следа. А он сам был Машей. Ну, той самой, которая «кто сидел на моем стульчике, кто пил из моей чашки». Подстава. Видимо люди в форме так действовали на его подсознание. И похрену, что форма не полицейская. 

И он всерьез не знал, на кого больше злится. На нее – за отсутствие ожидаемой реакции. Или на себя – за то, что ожидал этой самой реакции. Последнее, впрочем, тоже было вполне привычно. Самоистязанием он занимался последние полтора года. 

А вот кефирчик в очередной раз сотворил чудо – в смысле ожиданий не подвел. 

И потому к вечеру более-менее проспавшийся и очухавшийся Глеб Львович Парамонов в потертой кожаной куртке и не вполне бритый выползал из своей квартиры на первом этаже девятиэтажки с тем, чтобы отправиться на обожаемую работу. Рвение к труду – шажок на пути к великой цели. Вылезти из дерьма. 

Но в это самое дерьмо его опустили в который раз – порога дома не перешагнул, а будто за шкирку в бочку окунули. 

Клац – поворот ключа в дверном замке. 

Клац – щелчок где-то в шее. 

Клац – скрип металлической дверцы почтового ящика. 

И негромкий шелест внутри. Конверт – Парамонов сто лет не получал бумажных писем. Парамонову вообще никто не писал. Некому было писать. 

– Круто... – пробормотал он, узрев внутри конверта несколько банкнот с изображением Леси Украинки. 

Клац. 

И дошло. 

Благодарность. Вместо нормального «спасибо». Или это и есть спасибо? Или «извините за утро». 

Клац. 

И он погасил в себе приступ подступающего бешенства. Знал, как это делается. Умел, практиковал. Иначе с отдельными индивидуумами рисковал просто не справиться. А ненависть к человечеству давно уже была им приобретена – почти профессиональный навык. 

Теперь к общей какофонии добавились крайне негативные чувства к соседке со второго этажа. Всего лишь. Забить. Забыть. Идти на работу. 

Смена в двадцать четыре часа притупляла и бешенство, и любые другие чувства. Их он просто отключал. Превращался в машину с фонендоскопом на шее – ходил, говорил, выдавал на-гора знания, необходимые на вызовах. Но не чувствовал. Ни бешенства, ни сожалений, ничего. 

Переступал порог, переодевался, выдыхал в пересменку, когда вызовов было не очень много. Встретил Татьяну Ивановну – старую знакомую, с которой работал первые пару месяцев. Она смену сдавала. Махнула ему, кажется, тоже почти не имея на то сил. И ушла переодеваться. Домой. Спать. Возраст сказывался. Но губы, накрашенные красной помадой, всегда улыбались, хоть двенадцать часов в смене, хоть двадцать четыре. 

Заглянул в аквариум. Расписался в документах. Ушел смотреть машину. В эту ночь он с новеньким шофером, имени не помнил. Петрусь заступает в восемь. До восьми еще продержаться. Илонка вечно опаздывает, а перед самым выездом звонок из аквариума оповестил: сегодня один, звезда смены заболела. В каком-то смысле он выдохнул – никто не станет жужжать под ухом. Хотя и трудно, когда один. 

А потом с первым же вызовом понеслась душа в рай. 

«112 на Касияна 11, 22. Головокружение, перестал разговаривать. Предположительно инсульт». 

Это чтобы жизнь медом не казалась. Предыдущие две машины уехали со станции к пациентам с ОРВИ. 

– Валера, семьдесят пять минут на все. 

Да, Валера – новенький водила. Мальчишка, очень серьезный, лавирует в потоке автомобилей, не желающих пропускать. Умница. 

На вызове действительно подтверждается инсульт. Дальше по инструкции. ЭКГ, катетер, таблетки, капельница. Поиск негров по соседним квартирам – больной мощная туша, и они с Валерчиком не потянут вдвоем. А бабуля, мать пациента, в состоянии только хныкать – чего с бабы взять? 

И поездка в больницу – теперь окружающие машины вызывают тихое бешенство у Валеры, и он негромко матерится сквозь зубы. Светомузыка на крыше скорой нифига не помогает. 

«112, Парамонов, ты там скоро? На Даценко вызов, вы, вроде, близко». 

«Лен, ты? Полчаса дай».

«Поняла, отбой». 

На Даценко отправляют другую бригаду. 

А их маршрут – сдать недвижимость в приемник. 

Потом начинается рутина – один за другим вызовы на гипертонию. 200 на 100. 

«Прокапайте его чем-нибудь, ему на работу утром» – алкаш его диагноз. Такое только сцепив зубы. Парамонова колбасило от такого. 

Старушка под восемьдесят – крепенькая, шумная, красная, как помидор. И туда же, давление. 

Онкология. Эти вызовы Глеб не переносил органически. От них прорывалось то, что держал под замком. Эти тихие разговоры, испуг в глазах родственников, шепот: «Она утром даже в сад выходила, как же?» Так же. Обыкновенно. После такого тянуло курить и валить поскорее. 

А потом мама звала обедать – Ленка со станции объявляла тридцать минут перерыва. И Валера радостно улыбался: «Так еще ничего, протянуть можно». 

Но ночь не тянулась, бежала. Мчалась вперед, не оставляя ни сожалений, ни воспоминаний.   

В восемь сменился водитель. Прискакал Петька и стало немного бодрее. Он застал Парамонова во время очередной пересменки спящим на диване. Тридцатиминутка на сон. 

– Кофе! – объявил Петька, водрузив на столик перед Глебом стаканчик. – А вечером пивас! 

Глеб открыл один глаз и криво усмехнулся. 

– Не боишься, что Аня из дому выгонит за пивас с Парамоновым после прошлого раза? 

В прошлый раз пивом не обошлось. Загул был конкретный, и Петькина жена уехала к родителям на неделю. Он потом долго ходил поклоны бить. 

– Не выгонит! – почти шепотом с загадочным выражением на простецком лице важно сообщил водила. И тут же заорал: – Она в роддоме! 

– Уже? – подхватился с дивана Глеб. 

– Ага! Девка! Три сто! Мы понемногу, а то завтра ехать с утра. 

– Поздравляю, ювелир! Ювелир усмехнулся и отпил кофе из своего стаканчика. 

– Мне еще манеж собирать. Запретила, пока не родит. А хрен его, как оно делается. 

– Рукожоп вульгарис. Вот вечером под пиво и сообразим. 

Вечером под пиво они много чего сообразили. После двадцатичетырехчасовой смены мозг взрывался цветными пятнами, расплывающимися перед глазами. Алкоголь даже в незначительных количествах это дело порядком усугублял, а мысли неслись, не цепляясь одна за другую, но залетая в голову с одной стороны – и вылетая из другой. 

Конец смены был ознаменован кишечным отравлением с температурой у ребенка. Настаивали на госпитализации, родители были против. Мать – сущая мегера. Нахрена скорую вызывали: дайте ему чего-нибудь, чтобы температуру сбить! 

Л – Логика. 

– Мегера! – восклицал Петька, устроившись на полу будущей детской с отверткой в руках и поставив рядом с собой пиво. – Ну правда, уже четыре раза звонила, проверяет, дома ли! Мегера натуральная! 

– Баба как баба, – отмахивался Глеб, листая – внимание! – инструкцию к манежу. – Похлеще мегеры бывают. 

Вспомнилась вчерашняя. Будто вечность назад. Худющая, глаза сверкают, и странно теплый цвет волос. Не русый, не светлый, не рыжий. Каштановый, что ли?

«Имбирный водопроводчик».

В кармане джинсов все еще поскрипывал конверт с деньгами вместо спасибо. 

– Может, на Свету перекинется – успокоится немного? Все-таки гормоны. 

– Света – это назвали? 

– Не, еще не... Ане не нравится. Она типа думает. 

– Кому что вообще нравится? – мрачно подтвердил Парамонов и отхлебнул из бутылки пива. Устранил течь. Сделал какой-никакой ремонт труб. Хату сторожил. Вспомнил на свою голову. И отмахиваясь от зудящего, злого воспоминания, снова посмотрел на Петьку: – А покрепче ничего нет? 

– Чтоб ты мне прям тут уснул? Не-е-е-е, я-то не против. Да и забирать из роддома послезавтра только. Но манеж-то сегодня собрать надо, завтра теща явится контролировать. 

– Ладно, лесом, – усмехнулся Глеб. 

«Похмелишься».

И совала так, с гадливостью. Может, из тех же побуждений и в почтовый ящик швырнула – взяла на себя труд отблагодарить. Сколько там? Пробухать все нахрен? 

Свежая мысль после суток в смене. 

Откуда она вообще взялась в голове? Сейчас, когда прошло столько времени и столько жизней? Впрочем, ответ на этот вопрос он и без того знал. Машина с кипятильником через шею выключалась. Включался Глеб Парамонов. Сонный, злой. Задавивший в себе ярость. Теперь она становилась тихой, но кипучей, больной. Ждала выхода, подавляемая столько времени. 

Девчонка еще. Кто дал ей право – эдак свысока? Почему каждый считает себя в праве? Тим звонить и спрашивать. Осмоловский – периодически воспитывать по старой памяти. Вера – Вера... лишать последней опоры. Все, что имел, потерял. Шансов выкарабкаться ежедневно лишал себя сам.

– Ты б отпуск взял на пару недель, – прервал он зуд в голове. – И так фиг отдыхаешь, а тут начнется. 

– Вот на работе и буду отдыхать.

– Не та у тебя работа, чтобы отдыхать. 

– Слушай, может, тебе все-таки такси вызвать? Чего-то ты серый прямо. 

– Не, на метро доеду. 

– Как знаешь.

Обрывки фраз в голове не задерживались – как и мысли влетая и вылетая. 

К одиннадцати титаническими совместными усилиями манеж был все-таки собран. В начале двенадцатого Парамонов выполз из Петькиной квартиры. Петька же к тому времени всерьез уговаривал его остаться – метро до полуночи. Глеб только отмахивался. 

И не знал, от чего развезло сильнее: от выпитого пива, от суток на ногах, от той чертовой ракушки, которую, скорее всего, к утру увезут в морг, или от разраставшегося в душе дикого ощущения, что с бродячей собакой у него больше общего, чем с любым человеком.

Одинокие – то там, то здесь – полуночные пассажиры. Успеть до закрытия станции. У девчонки наушники ярко-зеленые торчат из распущенных голубых волос. Мальвина – без азбуки. С дорогущим киндлом среди ночи. 

Дорогожичи. Елены Телиги. Девятиэтажка среди хрущевок-недомерков. Неожиданно гулкие среди ночи шаги по асфальту – будто заставляющие звучать стены и деревья сухой и прозрачной осени. Прозрачной даже сейчас, среди мрака и фонарей, рассеивающих его. 

Крыльцо, подъезд. Тусклый желтый свет лампочки без плафона. Ключи. И хруст конверта с Леськой Украинкой в кармане. Руки сами собой сжались в кулаки. 

Через мгновение он обнаружил себя звонящим в дверь квартиры на втором этаже – точно такой же, как у него, квартиры. 

За дверью было так же тихо, как и в подъезде, без признаков жизни и движения. Но позвонить снова не успел. Когда Глеб занес руку к кнопке, то услышал негромкое «Кто там». 

– Идиот снизу! 

– Уходите! – ответила Ксения не сразу. 

– Я твою квартиру сутки сторожил, стюардесса. Думаешь, свалю? 

– Обязательно доплачу за охрану. 

– Ну попробуй. Можешь прямо сейчас выйти и доплатить! – он еще не перешел на ор, но в голосе отчетливо слышался потенциал для этого перехода. 

– Идите к черту! Ночь на дворе. 

– Я сейчас опять взломаю твой замок! 

– А я вызову полицию в этот раз. 

– Ну, вызови! Нормально после твоего чертового конверта! 

– Уходите по-хорошему. 

– Я лучше дождусь по-плохому! Интересно же!   

– Ну и ждите. 

Снова стало тихо. Настолько тихо, что эта самая тишина приобретала объем, двигалась, вибрировала снаружи, внутри, запульсировала в висках. Глеб тихо выдохнул и ругнулся себе под нос. 

Ушла. Дура. Тварь. Вдавил кнопку звонка, что было силы. И понимал – хрен она откроет. Такие не открывают, не впускают, перекрывают воздух – медленно, нарочито медленно. Повидал разных. Таких, со стальными яйцами, на дух не переносил. 

Прижался лбом к двери, тяжело опершись на нее. И шандарахнул по ней со всей дури, так, что огнем опалило ладонь. 

– Открывай, сказал! – заорал Парамонов на весь подъезд. – Открывай, разговор есть! 

Дверь распахнулась, словно от заклинания. 

– Совсем охренел? – раздался свистящий шепот очень близко от его лица. – Глаза залил – стрелок на часах не замечаешь? 

– А ты людей не замечаешь, да? 

– Ты постарался не остаться незамеченным! 

– Пришлось. Впустишь или так и будем на пороге? Ксения воинственно запахнула халат и отошла в сторону. 

– Соседей жалко, – буркнула она, когда он проходил мимо. 

Яркий свет прихожей после тусклого подъездного на мгновение ослепил. Или это все та же смена? Или вся его собственная жизнь, навалившаяся в одно мгновение, – ослепила? А когда очухался – наткнулся взглядом на зеркало. И правда серый. От усталости или от ненависти? 

– Ну, замок врезала, молодец! – гаркнул он, стремительно оборачиваясь к соседке. – Оплачивала как? Картой? Или лично в руки Мистеру Проперу вручила? Или из окна конверт сбросила? Хотя... о чем я? У него работа, он нанимался. С ним по-человечески!  

– Что за бред? – возмутилась Басаргина. 

– Разве? – Парамонов сунул руки в карманы брюк и навис над ней. – Не могла нормально сказать – у меня вчера день свободный был до вечера. Думаешь, если я с твоей квартирой до этого носился, потом бы отказал? Знала же где живу, почему в ящик, стюардесса? 

– Это претензия? 

– А что? Не нравится, когда прямо говорят? Проще на опохмел в конвертике подсунуть? Иди ты знаешь куда со своим конвертиком?! – он резко выдернул руку из кармана, пошарил по куртке, и через мгновение крупными яркими бабочками по прихожей посыпались на пол купюры.

Одна из которых благополучно опустилась Ксении на плечо. 

– Пошел вон, – негромко сказала Ксения и смахнула розоватую бумажку на пол, к остальным. 

– А не уйду – что сделаешь? 

– Огрею битой. 

– Вау! У стюардессы есть бита!  

– И трезвые мозги, в отличие от тебя. 

– То есть проблема в том, что я пьян, а ты нет? 

– У меня – проблем нет, а твои меня не интересуют. 

– Зато меня интересуют, – его глаза опасно сверкнули – будто где-то в темной пропасти на мгновение блеснул свет и тут же погас. А он сам оказался еще ближе к ней. – У нас неравное положение. Придется исправлять. 

Его тяжелые горячие ладони легли на ее плечи так, что она сквозь ткань халата почувствовала их жар. Жар был и на ее лице – от его дыхания. Разило пивом, сигаретами и одеколоном. Не спрашивая и не выжидая, он резко притянул ее к себе и захватил ее губы своими. Как-то сразу, целиком, поглощая миллиметры дистанции и пространства. Ее всю он будто бы забирал тоже. Будто бы ему было можно. 

И это стало его ошибкой. В следующее мгновение захват совершила Ксения. Свой фирменный. Безотказный. За яйца. Какая там нахрен темная пропасть с искрами в глазах, когда искры из этих самый глаз посыпались, а его самого скрутило пополам от боли? Парамоновские лапы даже не сразу слетели с ее плеч – теперь он вцепился в Басаргину, как в опору, но поцелуй прервал – неудобно было скулить. 

– Сука! – выдавил Парамонов. – Пусти! 

– Дверь у тебя за спиной. Понял? 

– Да понял, понял! 

Она кивнула и ослабила хватку. 

– Да понял я, отпусти! – выдохнул он, поднимая к ней лицо. Если бы взглядом можно было убить, то Ксения уже наверняка свалилась бы замертво посреди собственной прихожей. 

– Вали нахрен отсюда, – сказала она, живая и здоровая, давая свободу его мошонке, отчего он сам чуть не упал на пол – от облегчения и... какие уж тут синонимы – той самой свободы, неожиданно захлестнувшей все его существо. Ему только и оставалось, что упереться руками в собственные колени и тяжело выдыхать ставший неожиданно сладким воздух. 

– Мегера, – пробормотал Парамонов, теперь уже не глядя на соседку и понимая, что протрезвел. – Мне вот просто интересно, что я тебе плохого сделал? 

– Сам нарвался. 

– Ясно, – он, наконец, разогнулся и снова навис над ней. Цвет лица из серого стал почти багровым. – Понятно. Спасибо. Тогда спокойной ночи, соседка. 

– Ты б проспался, а? – скривила она губы. – Может, соображать начнешь. 

– Это мысль, – хрипловато пробормотал он и совершенно неожиданно широко улыбнулся. – Если чего – я рядом.

Широко раскрыл дверь, а потом скрылся за ней, на этот раз закрыв ее за собой с предельной осторожностью, не издавая ни звука.   

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Пожалуйста, войдите, чтобы комментировать.