От исповеди к эпосу. Судьба и фильмы Виктора Турова - Леонид Васильевич Павлючик

Детство кончается рано

Есть суждение, ставшее почти афоризмом: режиссер всю жизнь снимает один фильм, только с разными названиями. Взглянув под таким углом зрения на творчество народного артиста БССР Виктора Турова, поставившего уже 15 лент для большого и малого экрана, невольно задумываешься: слишком непохожими — по жанру, жизненному материалу — представляются поначалу его работы. В самом деле, что, казалось бы, может быть, общего между картиной «Через кладбище», повествующей об одном из эпизодов партизанской борьбы, и «Людьми на болоте» — хроникой жизни белорусской деревни в двадцатые годы, между суховатой, протокольной «Воскресной ночью» и динамичной, зрелищной «Точкой отсчета», выдержанной в законах приключенческого жанра, между камерной лентой «Жизнь и смерть дворянина Чертопханова», замкнутой в стены запустелой усадьбы, многолюдной, распахнутой дорогам и встречам картиной «Время ее сыновей»?

Вот на такой вопрос вышли мы с режиссером в одну из длинных и многочисленных бесед, которые сопутствовали нам в последние годы. Мы сидим с Виктором Тимофеевичем в его кабинете, и пока он собирается с мыслями, я могу оглядеться, нарисовать портрет хозяина, и, как бывало в старом театре, высказать несколько мыслей «в сторону».

Виктора Тимофеевича мне приходилось видеть разным: и бесконечно усталым, даже опустошенным — это бывало к концу съемок больших картин; и насмешливо-снисходительным — так он реагировал на собственные неприятности и на тихое ликование недругов, которые у него, как и у всякого неординарного, талантливого человека, были и есть по сей день; и радостно-оживленным, когда разговор заходил о чьей-то талантливой картине, особенно если это картина молодого режиссера. В свою бытность первым секретарем Союза кинематографистов БССР, Виктор Тимофеевич много сил и внимания отдавал именно работе с молодыми. И в том, что рядом с известными мастерами белорусского кино постепенно окрепли В. Рубинчик, М. Пташук, Л. Нечаев, В. Дудин, В. Рыбарев, чьи работы в последние годы имели всесоюзный резонанс,— в этом есть заслуга и Турова, помогавшего молодым и на трибуне пленумов, и, если требовалось, за монтажным столом. Сам же он отнюдь не склонен отмечать свою роль в притоке на студию «свежей крови», шутливо объясняя, что работу с молодыми он вел из голого эгоизма: мол, каждая новая талантливая работа подстегивает и его самого.

О своих картинах он говорить, в общем-то, не любит, и слово «творчество» применительно к себе интонацией или мнимой серьезностью всегда как бы берет в кавычки. А то весело спросит: «А что, разве уже есть такое?» Это идет не от желания эпатировать собеседника показным самоуничижением, не от простодушного демократизма в общении, изначально присущего Турову и диктующего ему в разговоре «снижающие параллели», а от той высоты критериев подлинного творчества, которым он поклоняется, к которым стремится в собственной, скажем так, профессиональной деятельности.

Слово «профессия» вообще наиболее часто встречается в выступлениях, статьях Виктора Тимофеевича, в обыденном разговоре, приобретая массу оттенков, вот только с холодным ремеслом оно никогда у него не ассоциируется. Прохладное отношение к делу претит ему как в других, так и в себе самом. Когда Туров приступает к новому фильму, то он так воодушевленно и самозабвенно работает, так истово верит в необходимость этой картины именно сейчас, что не хочется его остерегать даже деликатными советами о недостатках сценария или узости избранной темы. Правда, потом, бывает, к нему приходит отрезвление, но заблуждается он поначалу вполне искренне.

Разговаривает Виктор Тимофеевич точно так же, как и работает — азартно, как бы самовозгораясь, набирая от фразы к фразе эмоциональный накал. Тихие, меланхоличные витийствования — не для Турова, у него темперамент полемиста, не очень осторожного в оценках и острых суждениях.

Вот такой беглый портрет, вернее, пока только эскиз, на фоне кабинетного интерьера. Впрочем, сам интерьер тоже может кое-что рассказать о человеке, здесь живущем. Поэтому стоит немного оглядеться. В этом кабинете не так уж и много напоминаний о профессии хозяина. Пятнадцатилетней давности фотография Марины Влади и Владимира Высоцкого, с которым Виктор Тимофеевич был дружен долгие годы, снимок жены — актрисы Ольги Лысенко, сделанный во время работы над фильмом «Воскресная ночь», нерезкий, размытый «стоп-кадр» самого режиссера с Главным призом Всесоюзного кинофестиваля в Таллине, да еще призы, аккуратной стайкой слетевшиеся в угол комнаты,— вот, пожалуй, и все приметы «большого кинематографа». Поражает воображение здесь совсем другое: то обилие редких, любовно подобранных изданий, которые изобличают в хозяине страстного книгочея и библиофила. Особенно много в кабинете, а вернее, во всей квартире, напоминающей библиотеку, альбомов по изобразительному искусству — давней привязанности Виктора Тимофеевича. Здесь, кажется, спрессована вся история мировой живописи от наскальных рисунков до творений суперсовременных авангардистов, от знаменитых полотен мастеров Возрождения до последних работ белорусских художников. И сам Виктор Тимофеевич в разговоре может вдруг остановиться на незаконченной фразе, чтобы показать открывшийся из окна кусочек города и сравнить его с каким-нибудь серебристым пейзажем Марке или многолюдным полотном Брейгеля.

Да, живопись — его страсть, как бы теперь сказали, «хобби», но это и слагаемое профессии кинорежиссера, притом весьма существенное, ведь «десятая муза» — искусство прежде всего изобразительное.

Как-то Виктор Тимофеевич Туров отвечал в республиканской газете на анкету, посвященную проблемам современного кинематографа. Там встретилось примечательное рассуждение, выдержку из которого имеет смысл представить здесь. «Есть такая традиционная фраза,— пишет Туров,— кино — искусство синтетическое. Мы привычно ее произносим, порой не отдавая себе отчета в том, что это и есть главное преимущество «десятой музы» и одновременно ее «ахиллесова пята», во всяком случае, на сегодняшний день. Ведь сейчас большинство фильмов строится на одном каком-то компоненте: режиссер имярек лучше умеет организовать сюжет, другой с удовольствием и знанием дела работает с актерами, хотя «в загоне» остается изобразительная сторона фильма, третий владеет искусством создавать атмосферу, но зато с трудом развязывает психологические задачи. И только очень крупные художники могут сопрягать в своем творчестве разнородные дарования, сливая их в каждом фильме». Поскольку и сам Виктор Тимофеевич, и я далеки от мысли, что его работы являют собой требуемую гармонию, то, наверное, есть смысл задуматься, какое из слагаемых кино «солирует» в его картинах. Ну что