Древний народ хурриты - Гернот Вильхельм

Гернот Вильхельм

Древний народ хурриты

Очерки истории и культуры

ОТ РЕДАКТОРА

Советские читатели, интересующиеся историей Закавказья и Средиземноморья эпохи бронзы, знают о хурритах главным образом по книгам И. М. Дьяконова[1] и И. Ш. Шифмана[2]. Подробную характеристику письменных источников по языку хурритов дает М. Л. Хачикян[3], в работе которой отмечено около десятка диалектов хурритского языка. По археологическим данным, проникновение хурритов из Закавказья на Ближний Восток началось примерно с середины четвертого тысячелетия до н. э.[4]. К началу пторого тысячелетия до н. э. они уже прочно осели на юге Малой Азии, в Сирии, Палестине, Северной Месопотамии и в предгорьях Загроса. Культура хурритов составила связующее звено между восточным и западным Средиземноморьем.

Хурритская культура — результат творческой переработки наследия народов Двуречья и Египта. Политический союз амарнского Египта с хурритским государством Митанни не был случайным и бесплодным для обеих сторон. Основу для взаимодействия этих культур заложили обитатели северомесопотамских городов, сохранивших традиции культуры аккадского периода, заглушенные на юге Двуречья почти вековым господством III династии Ура с ее тоталитарным режимом.

При Шамши-Ададе I (1813—1781 гг. до н. э.)[5] Северную Месопотамию наводнили хананеи, западносемитское племя, которое, вероятно, в дальнейшем и дало этому региону название Ханигальбат. Основой консолидации здесь ханеев, так же как и позднее, к XVII в. до н. э., хурритов[6], образовавших державу Митанни[7], была охранная служба в городах, завершившаяся захватом власти в них. Митанийская династия опиралась на конфедерации хурритов в предгорьях Загроса, в Палестине, Северной Сирии и Малой Азии, где хурриты прочно осели уже к XIX в. до н. э.[8].

Книга Г. Вильхельма, одного из лучших хурритологов, обладающего редким среди историков даром писать изящно и живо, восполняет существенный пробел не только в хурритологии. Автору присущи бережное отношение к источникам, сопровождающееся скрупулезным анализом их, стремление исчерпывающе осветить тему, воссоздав чрезвычайно красочную мозаику фактов. Аксиомы культуры имеют устойчивые стереотипы благодаря сохранению в центре внимания вечных вопросов жизни и смерти. Поэтому предложенные вниманию читателей реалии свободно выстраиваются в типологические ряды, характеризующие древность в целом в отличие от совершенно иначе организованных культурных систем средневековья.

Эрудиция Г. Вильхельма, прекрасного знатока не только хурритских, но и аккадских, особенно хеттских, текстов, позволила ему сделать ряд наблюдений, совершенно новых и весьма перспективных, для сопоставления дальнейшей истории культурных традиций Востока и Запада. Вместе с тем для полноты представлений об особенностях горских культур при распространении их по дорогам предгорий и степи стоит остановиться, основываясь на новейших исследованиях, на исторически важных аспектах, не нашедших достаточного освещения у автора. Поскольку автору, увлеченному культурологу, вопросы социальной истории представляются как минимум второстепенными, менее интересными из-за кажущейся шаблонности, они даны в работе весьма приблизительно, в ключе популярной издавна концепции застойного феодализма. Между тем конфронтация формальной и неформальных структур не только имелась, но и диктовала отбор аксиом в стабилизирующие нормативы и в деловой и в духовной жизни. Выпячивание династийной иерархии в пантеонах деформирует, замораживает развитие культуры, но далеко не столь систематично и устойчиво, как позднее это случилось в эпоху средневековья.

В древности нет формального разделения на светское и духовное, как пытается доказать автор на хурритском материале. Отсюда центральная глава книги, где этого разделения нет, полнокровна, две же последние главы, предполагающие это разделение, анемичны. В разделе искусства автор ничего не говорит о глиптике, несмотря на то что культура хурритов в этом виде памятников оригинальна и до крайности пестра. Изобразительное искусство такого интимного жанра, как личная печать, играющая роль апотропея (жанра, максимально близкого индивидуальным наклонностям заказчика), может вовсе не подвергаться официальной коррекции. В этом смысле глиптика подобна частной переписке, значение которой в определении истинных соотношений ценностей автор признает. В качестве сравнения достаточно напомнить о широчайшем распространении в раннеди-настийной глиптике явления изокефалии при назойливом повторении геральдических сцен, казалось бы, самого неканоничного и подвижного сюжета — героики (несомненное доказательство жесткой стандартизации, снятой насильственно в аккадский период[9]), В хурритской глиптике, унаследовавшей аккадские традиции — оппонента ранней династики, доминируют свободный разброс фигур и ноле, многолюдные композиции; появляются маски, резко отличающие хурритов в репертуаре сюжетов. Другой наглядный пример можно найти в документации хурритской Аррапхи (бассейн Адейма, притока Тигра, загросские предгорья). Г. Вильхельм блестяще обработал архив семьи принца Нузы (один из главных военно-административных центров Аррапхи) Шильви-Тешшупа. В книге говорится об отличии этого архива от другого, также крупнейшего в клинописной дипломатике семейного архива, принадлежавшего пяти поколениям клана Техип-Тиллы (обработан М. П. Мейдманом). Однако суть различия между этими двумя архивами Аррапхи остается вне интересов автора. А дело в том, что принц Шильви-Тешшуп, принадлежа к правящему клану, ради сохранения своего положения в составе формальной структуры был вынужден действовать благородно — давать крупные беспроцентные ссуды значительным общинам. Эта благотворительная деятельность привела к тому, что ему самому пришлось сделать крупный заем зерна для пропитания своих домочадцев. Техип-Тилла же, пробиваясь всеми правдами и неправдами в круг воинской элиты, ссужал исключительно под отработку долга или передачу ему в наследственное владение земель должника. Не имея обременительных моральных ограничений, он действовал хищнически. Захватив ряд селений вдоль дорог и у переправ, важных для внешних торговых связей страны, клан настолько обогатился и возвысился, что мог не считаться с появлениями исковых претензий в общинном суде по поводу его самоуправства.

Последствия произвола властей обнаружились позднее. Бессилие противостоять беззаконию породило равнодушие населения, безволие. Войско в Аррапхе состояло из ополченцев. При насильственном режиме подобная неформальная структура быстро деморализуется. Поэтому при наступлении на страну ассирийцев клан Техип-Тиллы пострадал больше всех.

Сопряжение данных материальной культуры и письменных источников нуждается как минимум в учете трех обстоятельств, не принятых во внимание в книге Г. Вильхельма:

1) практика династийных браков между союзниками не позволяет этнически отождествить династию, составляющую посвятительные надписи, и население страны (к вопросу об арийцах в Аррапхе);

2) система перекрестного расселения торговых партнеров с целью взаимного контроля и экономии средств обращения вкупе с широким привлечением в города иноземных мастеров, стремящихся приблизиться к рынку, создает этническую пестроту городов (таков Угарит);

3) деловые связи создавали почву для миграций в бедственных ситуациях, как стихийных, так и вызванных организованным порядком, поэтому самая надежная этническая привязка — это керамика погребальных комплексов, которых автор но касается вовсе; образец анализа