Дикий сын - Джек Карр

Дикий сын

Посвящается Брэду Тору, без которого эта глава моей жизни после армии была бы невозможна,

и тем, кто бежит на звук выстрелов.

Fortuna Favet Fortibus

«Нет охоты, равной охоте на человека, и те, кто долго охотился на вооружённых людей и вкусил это, уже ничем иным не смогут наслаждаться».

—Эрнест Хемингуэй

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я БЫЛ И ОСТАЮСЬ учеником войны и охоты. Пережитое в бою и в дикой глуши сформировало меня как гражданина, мужа, отца и писателя, каким я являюсь сегодня. Одно сделало меня лучше в другом. Подозреваю, так было всегда. Чувства и эмоции от этих самых первобытных занятий и составляют фундамент «Дикого сына».

Впервые я познакомился с шедевром Ричарда Коннелла «Самая опасная дичь» в средней школе. Коннелл, ветеран Первой мировой войны, опубликовал свой самый знаменитый рассказ в Collier’s Weekly в 1924 году. Ещё тогда, после первого прочтения, я решил однажды написать современный триллер, который отдаст дань этой классической истории, исследуя динамику между охотником и жертвой.

Обеспечение и защита семьи и страны заложены в моей ДНК. Возможно, поэтому «Самая опасная дичь» нашла во мне такой отклик в столь юном возрасте, а может, эти первобытные импульсы живут во всех нас, — вот почему рассказ Коннелла продолжает жить почти век спустя после первой публикации.

Перенесёмся на тридцать лет вперёд. Готовясь покинуть ряды SEAL, я изложил все идеи для своего первого романа «Список смертников». Сюжет «Дикого сына» был среди нескольких линий, которые я обдумывал, решая, как представить миру Джеймса Риса. Для того первого выхода я знал, что мой протагонист ещё не готов к тому, что я ему уготовил. Мне нужно было провести его через путь — сначала мести, а затем искупления, — прежде чем я смогу исследовать тёмную сторону человека через призму современного политического триллера. Кто такой Джеймс Рис — воин, охотник, убийца? Возможно, всё вместе?

Охота и война неразрывно связаны. У них общий отец. Смерть порождает жизнь, и в защите себя, своей семьи, своего племени или своей страны убийство часто является частью уравнения. На протяжении большей части человеческой истории победа над врагом в битве означала выживание племени и продолжение рода. Те же инструменты, что создавались для поражения врагов в бою, аналогичны тем, что использовались для добычи пропитания. Схожие тактики применяются для охоты и на человека, и на зверя. Те, кто брал в руки копьё для защиты племени, тем же копьём добывали еду для своих семей. Причина, по которой каждый из нас жив сегодня, — воинская доблесть и охотничьи навыки наших предков.

Подобно тому, как охотник в далёких дебрях часто думает о семье у очага, так и воин на далёком поле боя тоскует по возвращению домой. И, вернувшись, охотник мечтает снова уйти в лес, так же как воин жаждет битвы. Вина ли это за то, что ты больше не в строю? Не стоишь плечом к плечу с братьями по оружию? Или тоска по чувству принадлежности, которое даёт лишь команда, пролившая кровь на войне? Или это нечто более тёмное? Неужели из-за убийства? Потому что только там ты чувствуешь себя по-настоящему живым? Фраза Мартина Шина из «Апокалипсиса сегодня» — фильма, который наш класс BUD/S смотрел перед адской неделей, — звучит правдиво для тех, кто откликнулся на зов: «Когда я был здесь, я хотел быть там. Когда я был там, я только и думал, как бы вернуться в джунгли». Воины поймут.

На поле боя я был свидетелем лучшего и худшего в человечестве. Я был охотником, собирая разведданные и выявляя закономерности в поведении наших фигурантов, используя агентурные сети и технические средства, чтобы убедиться, что мы ликвидируем верную цель, прежде чем выйти на задание по его захвату или уничтожению. И я был добычей, попав в засаду в районе Аль-Рашид в Багдаде в разгар войны.

Глобальная война с террором дала нам достаточно практики, оттачивая наши навыки выслеживания и убийства людей. Прямые действия, специальная разведка, подавление повстанчества, неконвенциональная война, помощь иностранным силам безопасности, освобождение заложников, контртерроризм и противодействие распространению оружия массового уничтожения — всё это критически важные задачи спецопераций, но именно охота на людей стала одним из главных фокусов наших операторов и спецслужб за последние тридцать лет: Мануэль Норьега, Мохаммед Фарах Айдид, Рамзи Юсеф, Халид Шейх Мохаммед, Саддам Хусейн, Осама бин Ладен, Абу Мусаб аз-Заркави, Айман аз-Завахири, Мулла Омар — не говоря уже о менее известных особо важных персонах, уничтоженных или захваченных за эти годы. На момент написания этих строк Айман аз-Завахири остаётся на свободе, но будьте уверены, его активно выслеживают команды мужчин и женщин. Мы стали в этом деле весьма искусны.

Моё время в бою было лишь одной из глав моей жизни. Теперь я писатель. И хотя я передал факел следующему поколению, годы в форме всегда останутся частью меня; воспоминания, уроки и размышления обретают свою форму на страницах моих романов.

Один из самых интригующих отрывков в «Самой опасной дичи» — обмен между протагонистом, Сэнгером Рейнсфордом, и антагонистом, генералом Заровым, где раскрывается центральная тема рассказа:

«Мне нужна была идеальная дичь, — объяснял генерал. — И я спросил себя: „Каковы качества идеальной дичи?“ И ответом было, конечно: „Она должна обладать смелостью, хитростью и, прежде всего, способностью рассуждать“».

— Но ни один зверь не умеет рассуждать, — возразил Рейнсфорд.

— Дорогой мой друг, — сказал генерал, — есть один, который умеет.

«Дикий сын» исследует самые тёмные импульсы человеческой психики. Живут ли они во всех нас, подавленные комфортом и технологиями современности? Продвинулись ли мы дальше этих первобытных инстинктов, и если да, то кто будет обеспечивать и защищать племя? Цивилизованное общество склонно держать воинов на расстоянии вытянутой руки, обращаясь к ним лишь в моменты чрезвычайного положения. Разбить стекло в случае войны.

Мы были охотниками и воинами большую часть своего существования. Лишь недавно мы эволюционировали — или, возможно, деградировали — в существ, не связанных ни с землёй, ни с дикими животными, её населяющими, и одновременно перепоручили свой долг защищать семьи и страну. Является ли это «прогрессом» для нашего вида, ещё предстоит увидеть.

Настанет ли день, когда наше выживание будет зависеть от тех первобытных способностей? Подозреваю, что да. Возможно, не завтра и не послезавтра, но всё же может.