Я тихо продолжила, глядя в потолок:

— Они знали, что я собиралась уезжать в Германию ещё до всего того, что со мной случилось. Мама тогда переживала, говорила «зачем тебе это, дома-то лучше», а папа молчал, но явно был недоволен. Для них я уже тогда «бросала страну в трудное время». Так что когда я всё-таки уехала… и ещё к тебе… для них это значит, что я их не послушала и всё испортила.

Он помолчал и сказал:

— До них не доходит, что настоящий мир намного сложнее их картины и большинство явлений в нем не имеют однозначной оценки «хорошо» или «плохо». И когда они встречаются с явлением, которому они не могут дать такой оценки — как, например, анонимные сети — у них наступает разрыв шаблона.

Я горько усмехнулась:

— И при этом они сами пользуются твоей сетью. Каждый раз, когда звонят мне. Это как если бы они пили воду из источника, который считают отравленным, и ненавидели себя за это.

— Вот это их и бесит больше всего, — тихо ответил он — Что им приходится быть благодарными человеку, которого они считают мучителем дочери, да еще и предателем. Это для них невыносимо.

Алехандро помолчал ещё немного, потом добавил совсем тихо, с лёгкой горечью:

— Знаешь… я всё-таки очень рад, что мы оба выбрали красную таблетку. Быть в Матрице, наверное, комфортно. Спокойно. Не нужно думать, не нужно сомневаться. Просто смотришь телевизор и веришь. Но мне страшно даже представить, что я мог бы остаться таким человеком. Который смотрит «ящик» и считает, что там всё — правда. Который никогда не увидит, как на самом деле устроен мир.

Я подняла голову и посмотрела на него в полумраке.

— Ты злишься на них?

Алехандро покачал головой.

— Нет. Мне их жалко. Особенно твою маму. Она действительно страдает. Просто не может себе позволить понять, что её дочь счастлива не несмотря на меня, а вместе со мной.

Я снова положила голову ему на грудь.

— Я тоже их жалею. Но я уже устала оправдываться. Устала объяснять, почему я здесь. Устала слышать, что мы «бросили страну».

Он крепче обнял меня и поцеловал в макушку.

— Не объясняй больше. Пусть живут в своей Матрице. Главное — мы знаем правду. И наши дети будут знать.

Мы замолчали. В комнате было тихо, только слышно было, как где-то далеко в саду тихо шуршат листья манговых деревьев.

Моим родителям из-за этой передачи действительно пришлось много пережить. Их тихий двор в Туле стал тогда частью большого шума. Ещё в 2036 году на российском телевидении вышел сюжет «Мифы о предателях», где прямо высказывалось сомнение, что похищение вообще было. Авторы намекали, что мы выдумали всю историю ради гонорара и теперь живём за границей «в роскоши на деньги от продажи своих страданий». Папа тогда сказал: «Если бы я был помоложе… я бы поехал и нашёл того ведущего».

Тётя Галя сверху, дядя Коля из соседнего подъезда и баба Нина с первого этажа тоже видели ту передачу. Они запомнили фамилию «Морозов» и фразу «вместе со своей жертвой».

Поэтому когда в июле 2037-го вышел новый сюжет «Сеть педофилов с русскими корнями», многие сразу сказали: «Это ж тот самый… который Аньку украл… а теперь они ещё и живут вместе, и дети у них, и он сеть для педофилов сделал…». Реакция была двойной: «Мы же уже знали, что она с ним… но теперь ещё и это».

Мама потом рассказывала мне во время звонка, плача и почти шёпотом. Сначала был шок и шепотки. Тётя Галя пришла с телефоном в руках:

— Ольга Сергеевна… это ж про вашу Аню… говорят, она с этим маньяком живёт… и он ещё сеть для педофилов сделал…

Мама стояла в дверях, держалась за косяк, чтобы не упасть, и только кивала. Слёзы текли, но она ничего не отвечала.

Потом начались разговоры на лавочках. Кто-то жалел: «Бедная девочка… её сломали, а теперь она с ним…». Кто-то злее: «А сама-то хороша… поехала к нему, родила детей… значит, ей нравится». Кто-то просто сочувствовал маме с папой: «Как им плохо… дочь в руках у маньяка…»

Один бывший милиционер остановил папу во дворе и сказал прямо:

— Александр Петрович… вы что, не видите? Ваш зять — преступник. И не только в прошлом. Сейчас он ещё и детям жизнь ломает через интернет. А вы молчите?

Папа посмотрел на него долгим взглядом и ответил тихо:

— Это не ваш дом. И не ваша дочь. Идите своей дорогой.

Были и звонки от журналистов — местные газеты и даже один федеральный канал звонили, просили комментарий. Мама бросала трубку. Папа один раз ответил:

— Нет у нас комментариев. Идите к чёрту.

Но внутри он кипел. Мама пыталась защищать меня. Когда соседки подходили с вопросами, она говорила:

— Аня счастлива. У неё дети. Внуки красивые. Она улыбается. А остальное… пусть телевизор говорит. Я верю дочке.

Но её никто особо не слушал. Ей просто сочувствовали: «Бедная Ольга Сергеевна… такое пережить…»

С тех пор соседи стали относиться к ним по-разному. Кто-то перестал здороваться. Кто-то, наоборот, стал чаще заходить с пирожками — «поддержать». Но все смотрели на маму с папой с жалостью. Как на людей, которые потеряли дочь, хотя она жива.

На следующий день после передачи родители позвонили снова. На этот раз говорила в основном мама. Голос у неё был усталый и немного виноватый.

— Анечка, мы вчера после нашего разговора не спали почти всю ночь… А сегодня утром нас уже пол-Тулы обзвонили. Соседи, тётя Люба, Светлана из соседнего подъезда… все смотрели эту передачу. И все теперь спрашивают про тебя. Про него. Про то, чем вы там занимаетесь.

Папа вздохнул и добавил:

— Говорят разное. Кто-то жалеет нас, кто-то шепчется, что «дочь Ковалевых совсем с ума сошла». Кто-то прямо в глаза сказал, что мы «плохо воспитали». Нам очень неловко, Аня. Мы не знаем, что людям отвечать.

Мама тихо продолжила:

— Мы им говорим, что ты счастлива, что у тебя хорошая семья, дети… А они смотрят на нас так, будто мы врём. Или будто мы сами в чём-то виноваты. Нам стыдно, доченька. Очень стыдно.

Я молчала несколько секунд, потом тихо ответила:

— Мам… мне жаль, что вам приходится через это проходить. Но я не могу жить так, чтобы всем вокруг было удобно.

Мама вздохнула:

— Мы