— И это наветы? — Затворов извлек из кожаной папки бумагу из вытрезвителя.

Сидоров заизлучал раскаянье.

— Подобное не повторится! — торжественно пообещал он.

— Ну а после двадцати трех ноль-ноль кого принимаете, с кем вместе соседей беспокоите? Есть сигнал, пьянствуете по ночам с подозрительными личностями.

— Марья Ипатьевна нажаловалась? — поинтересовался Сидоров.

Марья Ипатьевна, хозяйка кота Вельзевула, принадлежала к известной породе старушек наблюдательниц, что сидят в любую погоду от зари до зари на скамеечке у подъезда и фиксируют все, что творится в округе, даже то, чего не было и быть в принципе не могло.

— Не нажаловалась, а сигнализировала, — поправил Сидорова участковый. — Не стыдно дружку вашему шутки со старухой шутить?

— Какие шутки? — обмер Сидоров.

— А такие! — Затворов протянул ему заявление Марьи Ипатьевны.

«Участковому,

старшему лейтенанту милиции

Затворову Серафиму Порфирьевичу

У мужа моего Гаева П.Н. камни в почках, в связи с чем произошло радостное событие. Профком завода, откуда он с почетом уходил на пенсию, выделил ему льготную путевку в санаторий.

После того как муж мой Гаев П.Н. уехал, мне спится плохо. Сон стариковский чуток, а когда остаешься одна, тем более. Под утро 18 декабря с.г. услышала я шум на лестнице, будто кто мебель с вечера привез и теперь затаскивает к себе на этаж, или холодильник купил, или еще что. Приоткрыла дверь, а он стоит, вид у него хулиганский, одет, как артисты, которые на электрических гитарах играют, и вином дышит. На меня не глядит, будто не видит, но как начал: «Марьюшка моя ненаглядная, жить без тебя не могу, не вынесу злой разлуки с тобой. И тебе лучше не жить, чем вековать с Кощеем беззубым». Услышала я угрозу эту в ногами слаба стала. Хулиган этот недавно в наш дом повадился. Ходит по ночам к соседу нашему Сидорову А.Ф., с которым они водку пьянствуют и оргии устраивают.

Сидоров А.Ф., которого я мальчиком еще знала с самой плохой стороны, жену свою выжил и нас, соседей, ветеранов труда, от кого ничего, кроме добра, не знал, тоже выжить хочет. Разберитесь во всем, убедительная моя просьба, выселите Сидорова А.Ф. из нашего дома, а также оградите меня от пьяных угроз и мужа моего Гаева П.Н., ныне отсутствующего по причине льготной путевки, от ругания его Кощеем беззубым. Пусть зубов у него нет, но потерял он их не по собственной воле, а там, куда его посылали партия и правительство, и потому он считается победитель социалистического соревнования и ударник труда, награжденный почетными грамотами. и ему оскорбительно будет узнать про себя такое сообщение.

С уважением и ожиданием принятия неотложных и самых строгих мер

Гаева М.И., пенсионерка с трудовым стажем».

Пока Сидоров читал, участковый достал расческу и, глядя в подарок доброй хвеи, повешенный Сидоровым на дверь, поправил примятую шапкой прическу.

— Этой сигнальщице соврать, что алкашу выпить, — сказал Сидоров, в сущности повторяя мысль Чехова: «Ложь — тот же алкоголизм».

— Разберемся. Твой дружок где живет? — неожиданно перешел Затворов на «ты». — Он часом не с моего участка?

— Нет, он из другого района. Где живет, не знаю. На улице познакомились.

— Значит, не мой он... — раздумчиво протянул участковый. — Смотри, чтобы я его здесь больше не видел. И на работу устраивайся. Не то я тебя устрою канавы рыть. Сейчас оно, конечно, на это дело по-другому стали смотреть, но я человек старорежимный и меняться мне поздно. Так что имей в виду. Освобождение себя от труда — преступление!

Последней своей фразой Затворов, сам того не подозревая, дословно процитировал Льва Толстого.

На работу Сидоров устроился просто. После ухода Затворова он вышел погулять и встретил Гешу Калистрати, которого накануне видел в зеркальце.

Геша был настроен меланхолически. Он трудился директором кладбища, но меланхолия его проистекала вовсе не от частого лицезрения похорон, а наоборот — из почти полного их отсутствия на вверенном ему объекте. Кладбище было новое, покойников везли сюда неохотно — план по захоронениям катастрофически не выполнялся. Особенно жалкое существование влачила мастерская, изготовлявшая надгробия, для солидности называемая цехом. Оплата труда здесь была сдельная, в создавшихся условиях — символическая. Неделю назад заявление об уходе написали скульптор и резчик по камню, за ними сложил полномочия завцехом, чье место Калистрати и предложил Сидорову. Он прекрасно знал, что Сидоров способен провалить любое дело, но, во-первых, проваливать в цеху было совершенно нечего, а во-вторых, Геша как глубоко порядочный человек не мог бросить бывшего коллегу в беде. Уж очень жалостно рассказывал Сидоров про изгнание из кооператива и преследования со стороны участкового.

На следующее утро Калистрати заехал за Сидоровым и повез его вступать в должность. Кладбище располагалось далеко за городом возле деревни Поганьково. Оно так и называлось Поганьковским кладбищем. Здоровенные псы встретили их у ворот и проводили до конторы, украшенной табличкой «Предприятие высокой культуры обслуживания». Внутри конторы, под лестницей, на груде кирок и заступов, лежал расколотый мраморный крест с намалеванным красной краской нехорошим словом, коротким, как выстрел. Вдоль стены висел выцветший кумачовый лозунг «Труженики, боритесь с потерями! Потери — наши резервы!».

Калистрати поволок Сидорова наверх, в директорский кабинет, где показал богатейшую коллекцию фотографий похоронных обрядов чуть ли не со всего света, а потом повел вьюжной аллеей к длинному бревенчатому строению. Когда-то здесь была животноводческая ферма Поганьковского колхоза, с учреждением кладбища ее упразднили, а помещение коровника приспособили под пресловутую мастерскую, сиречь цех.

В цеху стояли стандартные обелиски из шамота и чугунные кресты разной величины. Над ними, похожие на противотанковые ежи, возвышались два железобетонных памятника-монстра времен конструктивизма, попавшие сюда после закрытия кладбища в центре города. На полу вперемешку со строительным мусором валялись гипсовые заготовки, сделанные, казалось, из грязного льда.

За перегородкой, у еле живой печки-буржуйки сидели унылые мужчины с небритыми лицами, надгробных дел мастера, как отрекомендовал их Калистрати, и играли в домино на плите из серого лабрадора. Над их головами висел покосившийся фотостенд, посвященный субботнику, оставшийся цеху в наследство от коровника. На единственной сохранившейся фотографии под едва читаемой надписью «Только так мы придем в далекое далеко» десятка полтора человек копали большую яму.

Калистрати познакомил Сидорова с подчиненными и ушел, а Сидоров счел необходимым произнести тронную речь.

— Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина, — заговорил он под стук костяшек, —