танцев у примитивных народов, расскажет любой этнолог. Старейшие изображения лабиринта доказывают, что в данном случае мы имеем дело как раз с таким примитивным или, правильнее сказать, очень древним обрядом. Архаичный этрусский кувшин из Тральятеллы с изображением «труйской игры» уже давно использовался для объяснения упомянутых выше сцен у Гомера{108}. На кувшине изображены семь молодых танцующих воинов и два безбородых всадника. Позади первого всадника сидит обезьяна. За вторым видны очертания кругового лабиринта, какой мы встречаем на монетах из Кносса около 200 г. до н. э. (рис. 11){109}. Лабиринт расположен так, словно оба всадника прибыли именно оттуда. Возле него — этрусская надпись: truia. Само это слово — индогерманского происхождения{110}, пришедшее в этрусский язык из латыни и обозначающее «танец метлы»; уменьшительное к нему — как trulla к trua в латыни — также означает метелку{111}. Рисунок в точности отражает принцип «троянской игры», описанной Вергилием: «всадников круг с другим сплетается кругом»{112}. Вергилий сам сравнивает его с критским Лабиринтом, а также с играми дельфинов. В 5-й книге «Энеиды» этот танец — Ludus Troiae или Troiae decursio — венчает похоронные игры Анхиса. По словам Вергилия, речь идет о соревновании молодых воинов, более поздний наблюдатель считает его «танцем с лошадьми» и «мистерией»{113}. Эта игра явно имеет древнее происхождение, и, хотя по стилю она отличается от греческого танца-лабиринта, принцип у них один и тот же. Один обряд никак не вытекает из другого, но примечательно, что на этрусских изображениях на щитах участников обряда видна большая птица. Из этого мы можем сделать вывод, что связь обрядовой практики с птицами является очень древним и сущностным их элементом.

Рис. 11. Рисунок лабиринта из Этрурии

И здесь впору еще раз вспомнить о веревке, использование которой, казалось, исчерпывающе объясняет сложность рисунка танца-лабиринта. Но ведь именно сложные фигуры в танце выполнить тем легче, чем больше свободы для движения есть у танцующих! Тем более что танец, связанный с птицами, должен содержать в себе отсылку к свободному полету. Конечно, нам нелегко представить себя на месте «танцора-журавля». Однако, возможно, мы можем сделать кое-какие умозаключения, основываясь на ситуации, в которой ощущение лабиринта возникло у современного человека и было подробно описано{114}. Речь идет о лунатической ходьбе (automatisme ambulatoire), в процессе которой человек сохраняет ясность сознания, находится даже в состоянии гипермнезии, и все же ходит, словно по лабиринту — сначала влево, потом, достигнув центра, вправо. Этот опыт неоднократно сопровождается феноменом левитации — человек чувствует, что поднимается над полом, словно его подхватывает мощный ветер. Он пытается удержаться, ухватиться за твердую поверхность; я беру это описание практически дословно из врачебного отчета. При этом речь не идет о безумце; пациентка прекрасно сознает, где она находится, и вообще пребывает в состоянии «двойного сознания». Она цепляется за садовую ограду, за падубы, чтобы не улететь и не утратить связь с этим миром. Возможно, веревка служила делийским и италийским танцорам для той же цели? Было ли их ощущение полета столь сильным, что они вынуждены держаться друг за друга и за посюстороннюю реальность? Нельзя недооценивать силу переживаний; даже у полностью здоровых людей бывают исключительные, чрезвычайные состояния.

9. Погружение и полет

Смысл отождествления себя с улетающими птицами открывается перед нами в песне хора у Еврипида. Это тот случай, когда в произведении древнегреческого трагика появляется нечто глубинное, относящееся к другой эпохе. Виламовиц считал это отступление от стиля трагических песнопений отражением индивидуальности{115}. Он видел в нем лирическое высказывание поэта, совершенно не подходящее к контексту драмы. Речь идет о строфе, которую поют в «Ипполите» трезенские женщины; ее внутренний смысл остался для Виламовица столь же непонятным, как и ее связь с предшествующими действиями. Ничто в ней не напоминает индивидуальную лирику. Ситуация, которой касается песня, не является невыносимой для автора (о его жизненной ситуации в тот момент мы вообще ничего не знаем). Она невыносима для хора — заложника женской участи, знающего о планах царицы. Хор знает, что Федра хочет покончить с собой и забрать на тот свет невинного сына царя. Женщины хотели бы «уйти отсюда», как правильно передает Виламовиц настроение песни. Однако то, что кажется великому филологу индивидуальным, романтическим и лирическим, есть как раз отражение вечного и древнего, вновь и вновь появляющегося на поверхности мифа, чьими хранителями, согласно Еврипиду, являются женщины{116}. Хор хотел бы исчезнуть «в глубоких пещерах» — так начинается песня ήλιβάτοις ύπό κευθμώσι γενοίμαν[10]. Хотя в ней использовано слово, обозначающее похожее на пещеру убежище (κευθμών), Виламовиц считает, что речь идет о «тенях облаков», поскольку следующие строчки указывают на небо[11] — ΐνα με πτεροΰσσαν öpvtv άγέληισι ποταναΐς θεός ένθείη[12].

Женщины хотели бы принять образ птиц и присоединиться к их веренице. Как это может произойти «в глубоких пещерах»? Ви-ламовиц не понял смысловую связь и переиначил первую строчку вместо того, чтобы принять то, что сказано предельно ясно: путь ведет через пещеру, могилу, подземный мир — в новую жизнь. Добавив словечко «где», мы получим следующее продолжение песни:

Где, если б, велением бога,

Меж птицами вольною птицей

Вилась я. Туда бы стрелой,

Туда б я хотела, где море

Синеет, к брегам Эридана,

Где в волны пурпурные, блеском

Отцовским горящие волны,

Несчастные девы не слезы

В печали по брате погибшем,

Янтарное точат сиянье.

Туда, где в садах налилися —

Мечты или песни поэтов —

Плоды Гесперид золотые,

Туда, где на грани волшебной

Плывущей предел положили

Триере — морей промыслитель

И мученик небодержавный,

Туда, где у ложа Кронида

Своею нетленной струею

Один на всю землю источник,

Златясь и шумя, животворный

Для радости смертных пробился…

(Перевод Иннокентия Анненского)

Желанный путь ведет через подземные пещеры в вышину, через смерть — к лучшей жизни. Пещера и образ птицы связаны по смыслу — так же, как лабиринт и журавли. Эту связь наглядно демонстрирует миф о Дедале, строителе и пленнике Лабиринта, знавшем два выхода из своего смертоносного детища: нить и полет. Во времена рациональной мифологии выглядело вполне естественным, что великий изобретатель (μηχανοποιός) может