госпожи Мелани Коррер. Он говорил о том, какое это было страшное время, особенно в первый год, когда с утра до ночи они шлепали по парижской грязи, вербуя сторонников Наполеону! А потом сколько раз они рисковали собственной шкурой! Не Ругон ли утром 2 декабря захватил, командуя пехотным полком, Бурбонский дворец? В такой игре можно лишиться головы. А сегодня его приносят в жертву из-за какой-то придворной интриги! Ругон возразил: никто не приносил его в жертву; он сам ушел в отставку по личным соображениям. Но когда Дюпуаза, совсем забывшись, обозвал тех, кто находится в Тюильри, свиньями, Ругон приказал ему замолчать и с такой силой стукнул кулаком по палисандровому столу, что дерево треснуло.

– Как это глупо! – коротко проговорил он.

– Вы слишком далеко зашли, – пробормотал Кан.

Побледневший Делестан выпрямился в углу за креслами. Он осторожно приоткрыл дверь, желая проверить, не подслушивают ли их. Но в передней высилась лишь фигура Мерля, чья спина выражала глубочайшую скромность. Окрик Ругона отрезвил Дюпуаза; он покраснел и умолк, недовольно жуя сигару.

– Одно ясно: окружение у императора неважное, – помолчав, заметил Ругон. – Я позволил себе указать ему на это, но он только улыбнулся. Он даже снизошел до шутки, заметив, что мое окружение ничуть не лучше.

Кан и Дюпуаза смущенно усмехнулись. Острота показалась им очень удачной.

– Но повторяю вам, – продолжал Ругон, подчеркивая эту фразу, – я ухожу по доброй воле. Если вас, моих друзей, спросят об этом, говорите, что еще вчера я был волен взять свое заявление обратно. Опровергайте также сплетни насчет дела Родригеса; его превратили в настоящий роман. У меня могли быть по поводу этого дела разногласия с большинством Государственного совета; тут имели место трения, которые, несомненно, ускорили мою отставку. Но вызвали ее причины куда большей давности и большего значения. Уже много времени тому назад я решил уйти с высокого поста, предоставленного мне милостью императора.

Произнося эту тираду, Ругон жестикулировал правой рукой – прием, которым он злоупотреблял, выступая в палате. Его объяснения были, очевидно, предназначены для публики. Кан и Дюпуаза, изучившие Ругона вдоль и поперек, пытались ловкими маневрами повернуть разговор так, чтобы выяснить истинное положение вещей. Великий человек, как они называли его между собой, затевает, видимо, какую-то большую игру. Они перевели беседу на политику вообще. Ругон стал издеваться над парламентским строем, называя его «навозной кучей посредственностей». По его мнению, палата все еще располагала недопустимо большой свободой. Там слишком много болтают. Францией следует управлять при помощи хорошо налаженной машины: наверху стоит император, а внизу расположены правительственные учреждения и чиновники, низведенные до роли простых винтиков. С яростным презрением к болванам, которые требуют сильного правительства, Ругон излагал свою теорию, нарочито доводя ее до абсурда, и все тело его сотрясалось от хохота.

– Но если император наверху, а все остальные внизу, то весело от этого одному лишь императору, – прервал его Кан.

– Те, кому скучно, уходят в отставку, – невозмутимо заметил Ругон. Улыбнувшись, он добавил: – И возвращаются, когда опять сделается интересно.

Они надолго замолчали. Выведав все, что ему было нужно, Кан с довольным видом потирал бороду, напоминавшую ошейник. Накануне, в палате, он правильно оценивал события, намекая на то, что Ругон, почувствовав шаткость своего положения в Тюильри и пожелав вовремя занять иную позицию, сам пошел навстречу немилости; дело Родригеса представило ему великолепный повод пристойно отстраниться.

– А какие ходят разговоры? – спросил Ругон, чтобы прервать молчание.

– Я только что приехал, – ответил Дюпуаза. – Однако я слышал сейчас в кафе, как какой-то господин с орденом горячо одобрял ваш уход.

– Бежюэн был очень расстроен вчера, – заявил в свою очередь Кан. – Он вас искренне любит. Немного флегматичен, но человек вполне основательный. Даже маленький Ла Рукет вел себя вполне прилично. Он прекрасно отзывается о вас.

И они стали перебирать всех и каждого. Ругон без всякого стеснения задавал вопросы, выпытывая точные сведения у депутата, а тот охотно и подробно докладывал о том, как настроен в отношении Ругона Законодательный корпус.

– Я прогуляюсь сегодня по Парижу, – вставил Дюпуаза, страдавший оттого, что ему нечего сообщить, – и завтра вы еще в постели узнаете от меня новости.

– Кстати, забыл рассказать о Комбело! – со смехом воскликнул Кан. – В жизни не видел, чтобы человек чувствовал себя так неловко!

Но он тут же умолк, потому что Ругон показал глазами на спину Делестана, который, стоя на стуле, снимал в эту минуту с книжного шкафа кипу газет. Господин де Комбело был женат на сестре Делестана. С тех пор как Ругон впал в немилость, Делестан немного стеснялся своего родства с камергером; поэтому сейчас он решил блеснуть храбростью.

– Почему вы замолчали? – обернулся он с улыбкой. – Комбело дурак. Как видите, я называю вещи своими именами.

Этот решительный приговор собственному зятю всех развеселил. Делестан, ободренный успехом, дошел до того, что стал насмехаться даже над бородой Комбело, над пресловутой черной бородой, которая так нравилась женщинам. Потом, бросив на ковер пачку газет, он, без всякого видимого перехода, внушительно произнес:

– То, что печалит одних, приносит радость другим.

В связи с этой истиной выплыло имя де Марси. Опустив голову и углубившись в обследование какого-то портфеля, все отделения которого он, по-видимому, тщательно просматривал, Ругон не мешал друзьям отводить душу. Они заговорили о де Марси с ожесточением, свойственным политическим деятелям, когда они набрасываются на противника. Как из ведра полились бранные слова, гнусные обвинения и подлинные факты, раздутые до неправдоподобия. Дюпуаза, знавший Марси еще в прежние времена, до Империи, уверял, что тот жил тогда на содержании у любовницы, какой-то баронессы, бриллианты которой он прокутил в три месяца. Кан утверждал, что ни одна темная афера в Париже не обходится без Марси. Они разжигали себя, стараясь перещеголять друг друга: за какой-то рудник Марси получил взятку в миллион пятьсот тысяч франков; месяц назад он предложил маленькой Флоранс из театра «Буфф» особняк – так, пустячок, стоимостью в шестьсот тысяч франков, составивших долю Марси в нечистой сделке с акциями Марокканской железной дороги; наконец, всего неделю назад разразился грандиозный скандал с египетскими каналами, ибо акционеры этого предприятия, затеянного Марси через подставных лиц, пронюхали, что, несмотря на взносы, производимые ими два года подряд, там до сих пор еще ни разу не шевельнули лопатой. Потом друзья Ругона начали разбирать внешность Марси, издеваясь над высокомерным лицом этого светского авантюриста, приписали ему застарелые болезни, которые когда-нибудь еще сыграют с ним злую шутку, раскритиковали даже коллекцию картин, которую он собирал в то время.

– Это бандит в шкуре шута, – заключил наконец Дюпуаза.

Ругон медленно поднял голову. Его большие глаза впились в собеседников.

– Чего вы только не наговорили, –