вотума недоверия, вынесенного ему и его соратникам, де Плугерн вышел из парламента. Затем, после февральских дней, проникшись внезапной нежностью к Республике, он энергично поддерживал ее со скамьи Учредительного собрания. Теперь, когда император обеспечил ему почетный пенсион, назначив членом сената, он превратился в бонапартиста. Однако он вел себя при этом, как подобает благовоспитанному человеку. Свое глубокое смирение он приправлял иной раз крупицей оппозиционной соли. Он развлекал себя неблагодарностью. Хотя де Плугерн был скептиком до мозга костей, тем не менее он горою стоял за нерушимость семьи и религии. Ему казалось, что к этому его обязывает имя – одно из самых громких в Бретани. Иногда он приходил к заключению, что Империя безнравственна, и во всеуслышание заявлял об этом. Глубоко развращенный, весьма изобретательный и утонченный в наслаждениях, он прожил жизнь, полную сомнительных приключений; о его старости ходили толки, смущавшие покой молодых людей. С графиней Бальби он познакомился во время одного из путешествий в Италию и потом, в течение тридцати лет, оставался ее любовником; разлучаясь на годы, они вновь сходились на несколько ночей в городах, где случайно сталкивались. Кое-кто поговаривал, что Клоринда приходилась ему дочерью, но ни он, ни графиня не были в этом уверены; с тех же пор, как девочка стала превращаться в соблазнительную женщину с округлыми формами, старик стал уверять, что в былые годы очень дружил с ее отцом. Он пожирал Клоринду все еще молодыми глазами и позволял себе на правах старинного друга большие вольности. Господин де Плугерн, высокий, сухой, костлявый старик, слегка походил на Вольтера, которого втайне глубоко почитал.

– Почему ты не взглянешь на мой портрет, крестный? – обратилась к нему Клоринда.

Она звала его крестным просто по дружбе. Де Плугерн заглянул через плечо Луиджи и с видом знатока сощурил глаза.

– Очаровательно! – промолвил он.

Подошел Ругон; Клоринда соскочила со стола. Все трое рассыпались в изъявлениях восторга. Портрет вышел «чистенький». Художник покрыл холст тонкими слоями розовой, белой и желтой краски, бледной, как акварель. С холста улыбалось миловидное кукольное личико: ротик сердечком, изогнутые брови, нежный киноварный румянец на щеках. Такая Диана вполне годилась бы для конфетной коробки.

– Вы посмотрите только на родинку у глаза! – воскликнула Клоринда, хлопая от восхищения в ладоши. – Луиджи ничего не пропустит!

Хотя обычно картины нагоняли на Ругона скуку, он все же был очарован. В эту минуту он понимал прелесть искусства.

– Рисунок великолепен, – убежденным тоном вынес он приговор.

– Краски тоже хороши, – заметил де Плугерн. – Плечи как живые… И грудь неплоха… Особенно левая, свежа как роза! А какие руки! У этой малютки великолепные руки. Мне очень нравится эта выпуклость повыше локтя – она великолепна по пластике. – И, повернувшись к художнику, он прибавил: – Господин Поццо, примите мои поздравления. Я видел одну вашу картину – «Купальщицу». Но этот портрет затмит ее. Почему вы не выставляетесь? Я знавал дипломата, который чудесно играл на скрипке, – это не мешало его служебной карьере.

Весьма польщенный, Луиджи поклонился. Смеркалось, и так как художнику хотелось закончить ухо, он попросил Клоринду постоять еще минут десять, не более. Де Плугерн и Ругон продолжали беседу о живописи. Ругон признался, что напряженная работа в последнее время мешала ему следить за развитием живописи, но тут же заверил собеседника в своей горячей любви к искусству. Он заявил, что его мало трогают краски, с него достаточно хорошего рисунка: такой рисунок, очищая душу, рождает высокие мысли. Что касается Плугерна, то он ценил только старых мастеров. Ему удалось побывать во всех европейских музеях, и он не понимает, как это у людей еще хватает дерзости заниматься живописью. Впрочем, месяц тому назад его маленькую гостиную отделал один неизвестный художник, действительно одаренный талантом.

– Он нарисовал мне амуров, цветы и листья, нарисовал бесподобно, – рассказывал старик. – Цветы просто хочется сорвать. А вокруг порхают бабочки, мушки, жучки, ни дать ни взять как живые. В общем, все выглядит очень весело. Я стою за веселую живопись.

– Искусство не создано для того, чтобы нагонять скуку, – заключил Ругон.

Они медленно прохаживались рядом; при последних словах Ругона де Плугерн каблуком башмака наступил на какой-то предмет, расколовшийся с легким треском, словно лопнула горошина.

– Что это? – воскликнул старик.

Он поднял четки, соскользнувшие с кресла, куда Клоринда, очевидно, выгрузила содержимое своих карманов. Серебряный крестик согнулся и сплющился, а стеклянная бусина возле него рассыпалась в порошок. Де Плугерн, посмеиваясь и размахивая четками, спросил:

– Зачем ты разбрасываешь свои игрушки, малютка?

Клоринда стала пунцовой. Она спрыгнула со стола, губы ее надулись, глаза потемнели от гнева; на ходу закутывая кружевом плечи, она повторяла:

– Гадкий, гадкий! Он сломал мои четки!

И, выхватив их из рук де Плугерна, она заплакала, как ребенок.

– Да ну же! – не переставая смеяться, уговаривал ее старик. – Вы только взгляните на эту святошу. Она чуть не выцарапала мне глаза, когда однажды утром, увидев веточку букса над ее постелью, я спросил, что она подметает этой метелкой. Не реви же так, дуреха. Я ничего не сделал твоему боженьке.

– Сделал! Сделал! – закричала она. – Вы сделали Ему больно.

Клоринда уже не говорила ему «ты». Дрожащими руками она подняла стеклянную бусинку. Потом, заплакав навзрыд, попыталась выпрямить крест. Она вытирала его пальцами с таким видом, будто увидела на металле капельки крови.

– Мне подарил их сам папа, – приговаривала она, – в первый раз, когда я пришла к нему вместе с мамой. Он хорошо меня знает и зовет «мой прекрасный апостол», потому что я как-то сказала, что готова за него умереть. Эти четки приносили мне счастье. Теперь они потеряют силу, они будут притягивать дьявола.

– А ну-ка, дай их сюда, – прервал ее де Плугерн. – Ты их не исправишь и только обломаешь себе ногти. Серебро твердое, малютка.

Он взял у нее четки и осторожно, стараясь не сломать, попытался выпрямить крест. Клоринда, перестав плакать, пристально следила за ним. Наблюдал и Ругон, все время улыбаясь: он был безнадежно неверующим, неверующим до такой степени, что девушка два раза чуть-чуть не поссорилась с ним из-за его неуместных шуток.

– Черт возьми! – вполголоса приговаривал де Плугерн. – Не очень-то он мягок, твой боженька. Боюсь переломить его надвое… У тебя появится тогда запасной боженька, малютка.

Старик нажал сильнее. Крест сломался.

– Тем хуже! – воскликнул он. – На этот раз ему пришел конец.

Ругон захохотал. Глаза Клоринды совсем потемнели, лицо перекосилось; она отступила, взглянула мужчинам в лицо и потом, сжав кулаки, изо всех сил оттолкнула их, точно желая вышвырнуть за дверь. Она вышла из себя и начала браниться по-итальянски.

– Она нас прибьет! Она нас прибьет! – весело повторял де Плугерн.