Абиссинией. Когда Италия вступила в мировую войну, Черчилль с ней, конечно, не церемонился, но общая ситуация была бы лучше, если бы британские тори за десять лет до этого поняли, что итальянский фашизм не какая-то разновидность консерватизма, а сила, по природе враждебная Британии.

Одна из самых интересных глав в «Их самом славном часе» посвящена обмену баз в британской Вест-Индии на американские эсминцы. Переписка Черчилля с Рузвельтом – своего рода комментарий к демократической политике. Рузвельт понимал, что дать Британии эсминцы – в американских интересах, а Черчилль понимал, что для Британии будут не потерей, а подспорьем американские базы в Вест-Индии. Тем не менее, помимо юридических и конституционных трудностей, невозможно было просто отдать корабли, без препирательств. Впереди у Рузвельта были выборы, и, имея в виду изоляционистов, он вынужден был создать видимость упорной торговли. Он вынужден был, кроме того, потребовать гарантий, что если даже Британия проиграет войну, ее флот ни при каких обстоятельствах не будет передан немцам. Условие это было, конечно, бессмысленным. Ясно было, что Черчилль ни в коем случае не отдаст флота; но, с другой стороны, если бы немцам удалось оккупировать Британию, они поставили бы марионеточное правительство, за действия которого Черчилль отвечать не мог. Поэтому он не мог дать и требуемых гарантий, и торговля затянулась. Проще всего было бы заручиться обещанием всего британского народа, включая экипажи кораблей. Но Черчилль, как ни странно, не захотел обнародовать факты. Было бы опасно, говорит он, признаться в том, как близка Британия к поражению, – и это, возможно, единственный случай за весь описываемый период, когда он недооценил моральный дух народа.

Книга заканчивается темной зимой 1940 года, когда неожиданные победы в пустыне, с громадным количеством итальянских пленных, заслонены были бомбардировками Лондона и увеличившимися потерями флота. Во время чтения то и дело возникает в голове неизбежный вопрос: «Насколько свободно позволяет себе говорить Черчилль?» Ибо самое интересное в мемуарах Черчилля придет позже, когда он расскажет нам (если решил рассказать), что на самом деле случилось в Тегеране и Ялте и была ли им одобрена выработанная там политика или ее навязал ему Рузвельт. Но в любом случае тон этой и предыдущей книг позволяет думать, что, когда настанет время, он откроет нам больше правды, чем открыл до сих пор.

Если и был 1940 год чьим-то самым славным часом, то уж точно Черчилля. С ним можно сколько угодно не соглашаться и сколько угодно быть благодарным ему за то, что его партия не победила на выборах 1945 года, но он заслуживает восхищения не только своей храбростью, но и определенным великодушием и веселостью, которые сквозят даже в этих официальных мемуарах, гораздо менее личных, чем книга «Мои ранние годы». Британцы в общем отвергли его политику, но он им всегда нравился, как можно судить по тону историй, сопровождавших его почти всю жизнь. Многие из них, конечно, апокрифы, иногда и непечатные, но знаменателен сам факт их хождения. Например, во время эвакуации Дюнкерка, когда Черчилль произнес свою часто цитируемую боевую речь, ходили слухи, что на самом деле, записывая ее для радио, он сказал: «Мы будем драться на пляжах, мы будем драться на улицах… мы будем бросать бутылки в этих сук, кроме бутылок, у нас мало чего осталось», – но студийный цензор на Би-би-си вовремя нажал на клавишу. Можно думать, что эта история вымышленная, но в то время казалось, что она должна быть правдой. Это была заслуженная дань простых людей крутому и веселому старому человеку, которого они не приняли как руководителя в мирное время, но в час катастрофы видели в нем своего представителя.

Май 1949 г.

Примечания

1

Новослов – официальный язык Океании. Сведения о его структуре и этимологии см. в Приложении.(Примеч. авт.)

2

Здесь и далее цитаты из книги Джонатана Свифта «Путешествия Лемюэля Гулливера» приводятся в переводе А. Франковского.

3

Диссентеры (отангл. dissent – разногласие, расхождение во взглядах) – общее обозначение членов религиозных объединений, оппозиционных в отношении к государственной церкви и действующих вне ее. (Примеч. пер.)

4

Гуигнгнмов, слишком старых, чтобы передвигаться самостоятельно, по описанию Свифта, возят на «санях», или в повозках, которые тащат, как сани. То есть, предположительно – не на колесах.(Примеч. авт.)

5

Произвольный, надуманный(лат.)

6

Физическое вырождение, которое Свифт, по его словам, наблюдал, могло в те времена быть фактом реальным. Он объясняет его распространением сифилиса, который был тогда для Европы болезнью новой и, вполне вероятно, проявлялся в более опасных формах, чем теперь. Спиртные напитки также были в семнадцатом веке новинкой и поначалу могли привести к широкому распространению пьянства.(Примеч. авт.)

7

В конце книги в качестве типичных образцов человеческой глупости и порочности Свифт называет «… судейского, карманного вора, полковника, шута, вельможу, игрока, политика, сводника, врача, лжесвидетеля, соблазнителя, стряпчего, предателя и им подобных». Нельзя не увидеть в этом яростную злобу человека, лишенного власти. В этом перечне свалены в кучу те, кто нарушает общественные установления, и те, кто их охраняет. К примеру, если вы осуждаете некоего полковника за то, что он полковник, то на каком основании можно осудить предателя? Или: если вы желаете искоренить воров, нужно иметь законы, а следовательно, и юристов. Но весь этот заключительный пассаж, дышащий ненавистью и неаргументированный, звучит неубедительно. Создается впечатление, что личная злоба водила пером автора.(Примеч. авт.)

8

Бухманиты – последователи Фрэнка Бухмана (Букмена), американского пастора (1878–1961), основателя движения «Моральное перевооружение», а также анонимных алкоголиков. Доктрина Бухмана состоит из нескольких тезисов, вроде «Мы все виноваты во всем», «Начни с себя», «Будь искренен и чист»…(Примеч. пер.)

9

Здесь приблизительно: «неясное томление».

10

О нациях и даже о еще более неопределенных совокупностях, таких, как католическая церковь или пролетариат, принято думать как об индивидуумах. В любой газете встречаешь явно абсурдные высказывания типа: «Германия по природе своей вероломна». А безответственные обобщения касательно национального характера («Испанец – прирожденный аристократ» или «Все англичане – лицемеры») слышишь чуть ли не от каждого. Время от времени жизнь наглядно показывает, что эти обобщения безосновательны, но привычка к ним сохраняется, и грешат этим даже люди явно интернационалистических взглядов, например Толстой и