Йегуда-Лейб не двинулся с места. Что-то в нем разбилось, и он боялся шевельнуться: осколки разлетятся в разные стороны, вовек не соберешь.

— Время пришло.

Темный Вестник шагнул вперед, и Йегуда-Лейб невольно отшатнулся.

Вестник засунул руку куда-то под плащ и…

…И ничего не вытащил.

Он похлопал себя по карманам.

— Ну надо же… Неужели обронил?

Йегуда-Лейб молча смотрел на Вестника затуманенными от слез глазами.

— Ничего не получится… без моей… — Вестник тяжело вздохнул. — Ладно, что-нибудь придумаем.

Он засучил рукава.

Йегуда-Лейб подался вперед, чтобы лучше видеть.

Крепко зажав правый мизинец между большим и указательным пальцем левой руки, Темный Вестник сжал зубы и потянул.

Ноготь стал удлиняться.

Темный Вестник зажимал и тянул, зажимал и тянул, пока не вытянул из самого маленького ногтя круглый желобок в полпальца длиной.

— Отойди, — скомандовал Вестник.

Он встал над телом, наклонился, погрузил ноготь сначала в правый глаз отца Йегуды-Лейба, а потом в левый, осторожно извлек из глаз две искорки света и поместил к себе на левую ладонь.

И в этот миг тело на снегу окончательно умерло, превратилось в остывающую плоть.

Но отец по-прежнему был тут — два слабых мерцающих огонька на ладони Смерти.

Если бы он смог до них дотянуться…

Йегуда-Лейб медленно двинулся вперед.

— Стой где стоишь, — ледяным тоном приказал Вестник.

Он осторожно покатал огоньки между ладонями, так что они слились в один, и огляделся, словно ища, куда бы спрятать.

— Но как… — бормотал он. — Как бы понадежнее…

— Что вы делаете?

— Неважно, — отмахнулся Вестник. — Если бы у меня была… — И выдохнул: — Да, пожалуй!

Он вгляделся в чащу и позвал:

— Эй, ты там!

В темноте что-то затрещало, послышалось карканье.

— Да-да, ты. Выходи.

Пару минут было тихо, потом Вестник повторил:

— Выходи, говорю!

Из лесной чащи вылетел обычный вроде бы ворон, хоть и большущий. Вот только в глазах у него было что-то странное. Тьма. И разум.

Ворон склонил голову и прокаркал:

— Преподобнейший!

Йегуда-Лейб отшатнулся. Разве вороны умеют разговаривать? Нет же!

Впрочем, его уже ничто не могло удивить после того, как случилось самое невозможное: он обрел отца и в тот же миг потерял.

Вестник едва взглянул на ворона.

— Кому ты служишь, бес?

Ворон скакнул вперед и зажмурился.

— Я самый убогий и недостойный отброс разоренных пустошей Техома, повелитель падали, глашатай…

Вестник поднял свободную ладонь.

— Довольно!

Ворон нахохлился.

— Я спросил, кому ты служишь.

— Я состою в легионах владыки Пазузу, преподобнейший.

— Отлично, — сказал Вестник. — Именем твоего господина, ворон Пазузу, я поручаю тебе доставить ношу в Дальний Край, к воротам моего дома, и дожидаться там, пока я не вернусь. Не останавливайся в пути, не сворачивай ни вправо, ни влево. Ты понял?

— Да, преподобнейший, — кивнул Ворон.

— Хорошо. Тогда прими порученное.

Ворон подскочил к Вестнику и уселся на запястье. А затем клюнул его в ладонь, тряхнул головой и проглотил сияющий огонек.

Йегуда-Лейб пришел в ужас.

— Нет! — закричал он.

Темный Вестник вздрогнул, словно забыл, что мальчик вообще здесь.

— Нет!

Йегуда-Лейб бросился к ворону, но тот сердито каркнул и взлетел с руки Вестника.

— Вернись! — крикнул Йегуда-Лейб, но ворон, рассекая воздух мощными крыльями, уже поднялся высоко в небо.

Тусклый огонек стремительно уносился в ночь.

Только не это!

И Йегуда-Лейб бросился в погоню.

— Погоди, — позвал Темный Вестник.

Поздно. Густой таинственный лес поглотил мальчика, топот ног затих.

Тихо на дороге.

Темный Вестник тяжело вздохнул. Он устал, он ужасно устал.

Собирался ведь сегодня быть в Жабинске. Один свободный день, один день, чтобы неузнанным побродить среди людей, поучаствовать в праздновании, не слышать, как проклинают само его существование, — разве он слишком многого хочет?

И в довершение всего, он потерял свое орудие.

Доверить свет души Авимелеха простому бесу было опасно, да и неразумно, пожалуй, но огонек должен попасть в Дальний Край, в обитель Смерти, а без ложки трудно ручаться за его сохранность.

Он мог бы и сам отнести огонек, это правда. Но путь так долог, а сил не осталось вовсе. Да и рисковать не хочется — он непременно должен попасть в Жабинск на свадьбу.

Увы, одной задержки не избежать. Кажется, он понял, где мог обронить ложку.

Значит, придется идти обратно. Возвращаться в Тупик.

*

Блюма раньше не знала, как устаешь от горя. Толпа гостей и соседей потянулась к двери, и все силы хозяев, кажется, утекли туда же.

Недоеденная еда осталась на столах в передней комнате. Свечи догорали и коптили.

Родители, вздыхая, медленно поднялись наверх.

Никто не разговаривал, не выпекал хлеб, в доме вообще ничего не делалось. Казалось, в такой день только и остается, что сидеть и ждать, пока не выветрится запах смерти.

На это требовалось время.

Но дело было не только в усталости — тяжело навалилась тоска. Сил не было ни на что.

Блюма решила скоротать время за чтением и в сумерках свалилась с книгой на незастеленную постель, но сосредоточиться не получалось, так что она просто лежала.

Время от времени кто-нибудь начинал шевелиться. Когда наступило время ужина, мать спустилась и собрала остатки еды. Отец то и дело тихонько всхлипывал.

Блюма задремала. Спать — только это и имеет смысл…

Она открыла глаза. Сколько прошло времени?

Фитилек догорал в луже воска, за окном было темно. В соседней спальне тихонько похрапывали мама и папа.

А наверху, на чердаке — никого.

Ее бабушки больше нет.

Бобеле умерла.

Прежние времена не вернутся.

Блюма спать не собиралась, просто прилегла, в одежде и даже в ботинках, поверх одеяла. Но теперь она была не в состоянии вылезти из постели, не могла себя заставить хотя бы переодеться в ночную рубашку.

Горе и тоска выедали ей мозг, как две голодные птицы. Хорошо бы снова заснуть, но тоска перевешивала усталость.

Время шло. Время тянулось. Медленно тянулось время. Она уже начала задремывать — и тут тишину нарушил знакомый звук. Это открылась входная дверь.

Не успев вспомнить, отчего так тяжело у нее на сердце, Блюма вскочила на ноги.

Бабушка вернулась!

Конечно же, она ошиблась. У самых разных мертвецов есть нечто общее — они никогда не возвращаются.

И все же кто-то вернулся. Кто-то в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

Как водится, темное лицо было полускрыто — то ли в складках шали, то ли под полями шляпы, — но Блюма выскочила на лестницу как раз в тот момент, когда на поднимающуюся фигуру упал лунный свет.

Она увидела лицо. Увидела очень ясно.

И похолодела от ужаса.

Второго такого лица в целом свете не