Спать ложилась хоть и уставшая, но довольно-предвкушенная. Смущало, правда, завтрашнее церковное событие, но и его я как-нибудь пережить сумею. Глядишь, и кузнеца там отыщу, познакомлюсь.

Утром проснувшись, я принялась хлопотать по хозяйству. Тело мое проснулось само, ровно перед тем, как петух соседский горланить принялся. Первым делом пришлось сходить за водицей. Колодец, к моему удовлетворению уже привели в порядок.

По пути встречаю уже знакомые лица. Кого вчера видала, пока Витка с ними лясы точила, кто в кухне, кто в прачечной мелькал. На меня все так же чутка косились, но я не придавала тому большого значения. Репутация у Дарены здесь уже сложилась, дело ли, вести себя не так как другие? А посему не мне с этим бороться. Я-то стану вести себя по своему, а люди уже пусть свои выводы делают.

Дома наскоро подмела, убрала в сундук просохшее, наконец, платье. Позавтракала и стала собираться, как в избу постучали.

— Даренушка? — голосок Виталины, звонкий, спутаться было сложно с кем-то еще. Я голову вскинула, как раз пыталась платок на голове завязать, как у местных видела, да что-то неаккуратное выходило.

— Здесь я, — откликнулась через плечо, но девица-краса уже и сама в избу зашла, в сенях стояла и на меня глядела через открытую дверь. Я ее как увидела, едва не охнула.

Ну красота! Сарафан на ней бордовый, с рисунком замысловатым из мелких цветочков, явно вышитым умелыми пальчиками. Под ним — рубаха белая, тоже с вышивкой тонкой, да изящной, под цвет сарафан. В косе хитрая лента вплетена, а сама-то коса, через плечо вперед переброшена, толстая, прямо загляденье, заплетена туго, аккуратно. Я как-то и не обращала внимания, что волос такой толстый у нее.

— Это что за красота? Вот так доброго утра! — не удержалась я от теплого слова. Витка на это засияла еще ярче.

— А вот, — она еще и за подол пальчиками уцепилась и этак отвела его в сторону, чтобы я полюбоваться сумела. Но тут лицо ее немного омрачилось. — А ты-то что ж сама?

— А что я? — я себя взглядом окинула. Обычный сарафан, темно-зеленый,, неброский такой. И рубаха под ним простая. То же, что и вчера носила.

— Ой, Даренушка. Ты ж на панихиду идешь. Какое-никакое, а все ж событие, разве ж можно так? — она еще и ладошку к щеке прислонила.

Я улыбнулась ей виновато.

— Ох, Вита, совсем ничего не смыслю я в этом, может ты мне поможешь? — главное побольше жалостливости в голос добавить. Впрочем, этой девчонке только дай волю. Вон как глазки загорелись!

Принарядила она меня, но не слишком. Все как положено почтенной вдове. Темный сарафан, она его из “выходного” сундука достала. Ткань добротная, однотонная, теплого коричневого цвета. Рубаху тоже другую достали, с вышивкой по краю рукава. А еще передник холщевый, я и не думала даже, что так его носят, на праздники-то. Но судя по вышивке, не для хозяйственных дел он и правда предназначался.

А вот платок она мне белый вытащила. Я даже удивилась, что такое ведь на свадьбу положено.

— Вита, а оно к месту будет? На панихиду-то? Траур все ж таки…

Та на меня глаза округлила.

— Даренушка, так белый-то к трауру и носят… *

Спорить я не стала. Вот как интересно прошлое с настоящим моим… Ну тем, что в будущем… отличается.

Я поправила платок на голове, чтобы туже закрыл волосы. Косу Вита мне велела заплести просто — без ленты, без украшений, только кончик перевязала черной тесьмой. Так и положено вдове, подсказал внутренний голос. Никакой показухи, все строго да смиренно. Волосы под платком и не видать почти. А вот у самой Витки коса сияла — тугая, гладкая, лента алая в нее вплетена, да и платочек цветной сдвинут к затылку, чтоб та коса на всю округу красовалась. Сразу видно: девка на выданье, ей и радостно показаться людям, а мне нынче — смирение держать да покой соблюдать.

Когда вышли из избы, прихватив с собой кутьи**, улицы уж тоже гудели, народ направлялся к церкви в центре села.

Пока шли, я все больше разглядывала, как остальные оделись, не слишком ли броско я выгляжу? Но нет, и правда событие это многих принарядило.

К церкви дошли, как и вчера, с Виткиными переговорами со всеми встречными. Но теперь и я уж, осмелев немного, стала с ними здороваться. Кому доброго утра пожелаю, кому покиваю на рассказы. Все внимание, конечно, на Витку было, но и я за ней не хотела совсем уж безмолвной обузой выглядеть.

В церкви теснота стояла такая, что яблоку негде упасть. Женщины в платках прижимались друг к дружке, мужчины теснились ближе к притвору. Воздух тягучий здесь был. И ладан, и дым свечной, все это в полумраке и свете от дрожащих со сквозняку фителей.

— Ой, Маланья, гляди, все ж пришла, — шепнула соседка за моей спиной. Про меня что ль? Я едва не фыркнула. Вот ведь…

— А как не прийти, родительская ж суббота, грех пропустить, — ответила та, крестясь поспешно.

Мы с Витой пристроились в стороне. Она косу поправила, улыбнулась своей соседке.

— Авдотья, а ты-то как? — тихонько спросила у нее. Я покосилась невольно. Это ли та самая Авдотья, про которую вчера на кухне судачили? Живота-то беременного и правда пока не видать. На лицо женщина выглядела приятной. Такая теплая умиротворенность в ней чудилась.

— Да все так же, — вздохнула та, — младшенький кашляет, даже и не знаю, что делать. Все уже перепробовали.

— Молись, — вмешалась другая женщина, — батюшка нынче за здравие деток помянет, авось отступит хворая.

— А я к тебе вечерком липы еще занесу, — шепнула Вита напоследок.

Я слушала их украдкой, и сердце щемило. Сколько у них горестей простых, житейских, но тяжелых. Даже простая болезнь за неимением лекарств толковых, может статься бедой для целой семьи.

Отец Василий вышел к амвону, бороду поправил, взглядом окинул паству. Полный, с круглым лицом, на котором проступал вечный румянец, он двигался тяжеловато, но голос у него разнесся звучный, обволакивающий, так что сразу смолкла вся церковь.

Вита тихо толкнула меня локтем.

— Гляди, Даренка, батюшка на тебя смотрит, — прошептала, сама покраснев.

Я только опустила глаза, чувствуя, как отец Василий действительно задержал на мне взгляд. Головой покачал, бороду погладил, губы тронула едва заметная улыбка.

Псалмы