глупо, это по-детски, это совершенно не в моем характере. Я — архитектор, я строю на твердой земле, на расчетах, на цифрах. Я не строю замки на песке. Но для нее я готов построить что угодно. Даже если этот замок никогда не станет реальным.

Сегодня я снова приехал в ее город. Я сижу на скамейке у моря, смотрю на окна ее мастерской. Свет горит. Она там. Я знаю, что сегодня у нее был день рождения. Знаю, что она получила мои цветы. Знаю, что она, наверное, испугалась. Или разозлилась. Или, может быть, — я позволяю себе эту слабость — улыбнулась.

Я не знаю. Я ничего не знаю о ней сейчас. Я знаю только то, что было. А что есть — не знаю.

Но я здесь. Я жду. Я не имею права, но я жду.

Потому что когда она вошла в гостиную в тот воскресный вечер, в платье цвета мяты, с букетом полевых цветов, мир разделился на «до» и «после». И в «после» не было ничего, кроме нее.

Я — тихий. Я — тот, кто смотрит, но не вмешивается.

Но однажды я перестану смотреть. Однажды я подойду.

Я не знаю, когда это будет. Я не знаю, как. Я не знаю, что скажу.

Но я знаю, что это будет.

Потому что я искал ее год. Потому что я ждал три года до этого. Потому что я люблю ее с того дня, как она уронила соус на мой белый пиджак на том первом ужине — нет, с того дня, как она вошла в дверь и посмотрела на меня серыми глазами, в которых было что-то, что я искал всю жизнь.

Я — тот, кто не ушел.

И я не уйду никогда.

Глава 3

Я не хотела выходить на прогулку.

Февральский ветер дул с моря, небо висело низкое и тяжелое, и единственным разумным решением было остаться дома, закутаться в плед, допить вчерашний чай и сделать вид, что мира не существует. Но Катя сказала, что если я еще один день просижу в четырех стенах, она выломает дверь и вытащит меня за волосы. Катя умеет убеждать. Вернее, она не умеет убеждать — она умеет ставить ультиматумы, от которых невозможно отказаться, потому что ты знаешь: она сделает, что сказала.

— Ты станешь пещерным человеком, — заявила она в трубку. — У тебя уже кожа белая, как у вампира. Выйди на свет, Роза. Свет — это хорошо. Свет — это витамин D, который тебе нужен, чтобы не впасть в зимнюю спячку.

— Я люблю зимнюю спячку.

— Нет, не любишь. Ты просто боишься выходить. Выходи. Я смену заканчиваю в три, встретимся на набережной, выпьем кофе.

— У меня есть кофе дома.

— Домашний кофе не считается. В три, Роза. Я приду и если тебя не будет, я… я расскажу тете Зине, что ты не поливаешь ее герань, когда она уезжает к дочери.

— Это шантаж.

— Это забота. До встречи.

Она отключилась. Я посмотрела на телефон, потом на окно, за которым ветер гонял по пустынной улице обрывки газет. В три, сказала Катя. Значит, в три я буду на набережной. Потому что Катя — единственный человек, ради которого я готова вылезать из своей норы.

Я оделась теплее: джинсы, толстый свитер, пуховик, который делал меня похожей на колобка, шапка, шарф, перчатки. В зеркале в прихожей отразилось существо без возраста и формы — просто комок одежды с глазами. Я усмехнулась. Раньше я любила наряжаться. Раньше я тратила часы перед зеркалом, выбирая, что надеть, чтобы понравиться Игорю. Теперь я трачу минуты, выбирая, что надеть, чтобы не замерзнуть. Это называется взросление. Или деградация. Я еще не решила.

Я вышла из дома в два часа, чтобы успеть пройтись по набережной до встречи с Катей. Море сегодня было неспокойным — серые волны с белыми гребешками накатывались на берег с каким-то злым упорством, будто пытались доказать, что зима еще не сдала своих позиций. Чайки сидели на сваях, нахохлившись, и не кричали — только смотрели на воду с тем выражением вечной неудовлетворенности, которое свойственно всем приморским птицам.

Я шла медленно, наслаждаясь тем, что никто меня не торопит. В этом городе у меня не было расписания, не было встреч, не было обязательств. Только работа, которая начиналась, когда я хотела, и заканчивалась, когда я уставала. Только Катя, которая появлялась, когда ей было нужно, и исчезала, когда мне хотелось побыть одной. Только море, которое было всегда — равнодушное, огромное, успокаивающее.

Я любила это море. Оно не требовало от меня ничего. Оно просто было. Как скамейки на набережной, как фонари, которые зажигались в сумерках, как запах соли и водорослей, который въелся в мою кожу за этот год.

Я села на скамейку, ту самую, на которой сидела каждую прогулку, и посмотрела на горизонт. Там, где небо встречалось с водой, было серое пятно — ни линии, ни границы, только бесконечность. Мне всегда казалось, что если смотреть на горизонт достаточно долго, можно увидеть то, что находится за ним. Не географически — душевно. Ту жизнь, которая осталась там, за горизонтом. Ту, из которой я сбежала.

Я не хотела туда возвращаться. Но иногда, когда ветер дул с определенной стороны, мне казалось, что я чувствую запах того города — бензина, асфальта, жареных семечек на вокзале, его одеколона. И тогда я закрывала глаза и ждала, пока ветер переменится.

— Роза! — голос Кати вырвал меня из размышлений. Она бежала по набережной, размахивая двумя стаканами кофе, и ее короткие волосы развевались на ветру. — Ты здесь! Я думала, не придешь.

— Я сказала, что приду.

— Ты много чего говоришь. — Она плюхнулась рядом, протянула мне стакан. — Держи. Капучино с корицей, как ты любишь.

— Спасибо.

Я взяла стакан, и тепло обожгло ладони даже через перчатки. Кофе пах корицей, молоком и чем-то еще — уютом, наверное. Тем самым уютом, которого в моей жизни стало так мало.

— Ну как ты? — спросила Катя, отхлебывая свой американо. — День рождения прошел? Нормально?

— Нормально. Ты же была.

— Я была, но ты после меня… как? Не загрустила?

— Немного.

— Из-за цветов?

Я промолчала. Катя посмотрела на меня с тем выражением, которое я называла «допрос с пристрастием».

— Роза, ты так и не выяснила, от кого они?

— Нет.

— И не пыталась?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу знать.

Катя вздохнула, откинулась на спинку скамейки.

— Знаешь, это странно. Даже для тебя. Тебе присылают