Закончив очищение, Неззар выводит меня из бассейна на приподнятую платформу, покрытую специальным мхом, который мгновенно начинает впитывать влагу с моей кожи. Текстура кажется невероятно мягкой для моего всё еще чувствительного тела, обеспечивая комфорт, который я отказываюсь признавать вслух.

— Теперь, когда твой разум прояснился, — говорит он; его кольца располагаются вокруг платформы, почти не касаясь меня, — нам нужно обсудить некоторые вопросы.

— Какие вопросы могут существовать между похитителем и пленницей? — спрашиваю я, находя крупицу смелости, чтобы нарушить молчание, которое я хранила, когда не была потеряна в вызванной течкой мольбе.

— Твои ботанические исследования, — просто отвечает он. — И твой успешно подавляемый статус омеги. И то, и другое представляет собой ценные знания.

Ну конечно. Мне следовало бы догадаться раньше. Он оградил меня от центров разведения не из извращенной доброты. Мои научные знания делают меня активом, который стоит эксплуатировать во многих направлениях.

— Мне нечего вам сказать, — лгу я, мысленно каталогизируя контакты сопротивления, которые я должна защитить, формулы подавителей, которые я разработала, сеть омег, которых я помогала скрывать от обнаружения.

Неззар изучает меня; золотые глаза пугающе неподвижны — манера, присущая видам рептилий.

— Твое сопротивление тщетно, — констатирует он тоном скорее констатации факта, чем угрозы. — Но также и интригующе. Большинство омег полностью подчиняются после того, как испытают яд нагов.

Вместо того чтобы наказать мою строптивость, как я ожидала, он кажется почти довольным брошенным мной вызовом. Его кольца смещаются, свободно обвивая меня в позе, которая, видимо, стала нашей типичной позой для расслабления — сдерживающей, но не причиняющей боли. Я могла бы двигаться внутри круга его массивной фигуры, но не сбежать из него. Как и всё в моей новой реальности, он предлагает иллюзию выбора, сохраняя при этом абсолютный контроль.

— В конце концов ты расскажешь всё, — продолжает он с той ужасающей терпеливостью, свойственной его виду. — Яд гарантирует это. Но мне любопытно, как долго ты будешь поддерживать эту бессмысленную борьбу.

По мере того как день переходит в вечер, я открываю для себя новые детали моей роскошной тюрьмы. Специализированное освещение меняется, имитируя естественные циклы. Спальное гнездо на приподнятой платформе кажется спроектированным специально для комфорта человека, несмотря на то, что находится в комнате, явно построенной для физиологии нагов. Еда появляется через систему доставки, которую я еще не понимаю; она включает свежие продукты и варианты с высокой плотностью питательных веществ, что говорит о тщательном учете диетических потребностей человека.

Каждый продуманный элемент делает мой плен более запутанным, его всё труднее категоризировать простой ненавистью. Ученый во мне ценит экологическую инженерию, в то время как женщина во мне остается в ужасе от психологического воздействия такого специализированного внимания. Стокгольмский синдром начинается с небольших удобств, с похитителей, которые кажутся разумными, с моментов доброты, которые создают когнитивный диссонанс.

Когда наступает ночь и мое истощение становится очевидным, Неззар ведет меня к спальному гнезду.

— Отдыхай, — инструктирует он, хотя в его тоне нет той резкости, которую подразумевает это слово. — Твоему телу требуется восстановление после продолжительной течки.

Я ложусь, потому что у меня нет альтернативы, потому что усталость подрывает сопротивление, потому что измененная биохимия моего пост-течного состояния требует сна для обработки гормональных изменений. Кольца Неззара располагаются вокруг гнезда, не касаясь меня напрямую, но находясь в позиции, позволяющей засечь любое движение. Послание недвусмысленно: я остаюсь под стражей, даже во сне.

Когда сознание угасает, одна ужасная правда следует за мной в сны: яд изменил меня так, как я еще не до конца понимаю. Моя обостренная чувствительность к присутствию Неззара, продолжающаяся реакция моего тела на его близость, то, как мои чувства кажутся острее, чем до течки — всё это указывает на нейронные пути, перепрошитые биохимией, с которой я никогда не сталкивалась в своих исследованиях.

Я — ученый, ставшая собственным экспериментом. Исследователь, которого теперь исследуют. Наблюдатель, превратившийся в наблюдаемого.

И где-то под страхом и обидой кроется самый ужасающий вопрос из всех: сколько от меня самой останется, когда трансформация завершится?

Глава 7

ПРИВИЛЕГИИ ЛАБОРАТОРИИ

Неделя плена проходит с пугающей легкостью. Мое тело принимает присвоение Неззара — теперь это ежедневное явление после спада моей течки — с готовностью, от которой я сгораю со стыда. Зависимость от яда не просто психологическая; она выжжена в моей нервной системе, биохимическая аддикция более мощная, чем любое вещество, которое я когда-либо изучала. Каждый вечер, когда его мускулистая длина окутывает меня, моя плоть откликается раньше, чем разум успевает хотя бы сформулировать протест.

Семь дней в этом новом существовании, а моя прежняя жизнь уже кажется скорее сном, чем реальностью.

Свои часы бодрствования я посвятила изучению моей тюрьмы, заучиванию её паттернов, прощупыванию границ. Покои представляют собой шедевр экологической инженерии — самоподдерживающиеся экосистемы, вложенные в более крупные; точные градиенты температуры и влажности, которые учитывают и физиологию нагов, и человеческую выносливость. В других обстоятельствах я была бы очарована. В этих — я отчаянно ищу уязвимости, которыми можно воспользоваться.

Их нет. По крайней мере, в пределах моих возможностей обнаружения.

Это утро начинается, как и остальные — я просыпаюсь в свободных кольцах Неззара, его чешуя прохладна для моей кожи, несмотря на тропическую жару наших покоев. Мне предоставили простую одежду, подходящую для высоких температур, хотя во время наших ночных встреч он по-прежнему предпочитает видеть меня без неё. Еще одна маленькая «уступка», которая ощущается скорее как психологическая манипуляция, чем милосердие.

— Тебе не сидится на месте, — замечает Неззар, когда я выпутываюсь из его колец. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мое эмоциональное состояние. — Твоему разуму требуется стимуляция за пределами этих покоев.

Я молчу. Что я могу ответить? Что скучаю по своим исследованиям? Что жажду цели за пределами роли его личного сосуда для размножения? Что лежу без сна, просчитывая всё более невероятные сценарии побега?

Он поднимается во весь свой рост — все семь внушительных футов его гуманоидного торса, не считая массивного змеиного тела внизу — и изучает меня этими тревожными янтарными глазами.

— Идем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мои обостренные ядом чувства немедленно улавливают изменение в его феромонах — не желание или доминирование, а нечто, что я начинаю распознавать как предвкушение. Заинтригованная вопреки самой себе, я следую за ним, пока он ведет меня к части покоев, которую мы еще не исследовали. Живая стена здесь отличается от остальных — она густо усажена образцами, которые, кажется, расположены по научной методологии, а не из эстетических соображений.

— Ботанические