Меня всегда впечатлял тот факт, что существует удивительное число людей, которые никогда не включают свой мозг, если этого можно избежать, и одинаковое с ними количество людей, которые непременно воспользуются его помощью, но поразительно глупым образом. Столь же удивительным для меня было обнаружить достаточно много образованных и широко мыслящих людей, которые жили, словно не умея пользоваться своими органами чувств (насколько это можно заметить). Они не замечали вещей перед своими глазами, не слышали слов, звучавших у них в ушах, не замечали предметов, которые трогали или пробовали на вкус. Иные жили, не осознавая собственного тела.

Были и другие, те, что пребывали в странном состоянии ума: мир для них словно застыл, словно его «сегодня» являлось окончательным, постоянным и не предполагало никаких перемен. Казалось, они были вовсе лишены воображения и всецело зависели от непосредственного восприятия. В их мире отсутствовала вера в случай или допущение каких-либо возможностей, в их «сегодня» не было ни атома «завтра». Будущее для них представляло собой простое повторение прошлого.

Я пытаюсь дать здесь эскиз первых впечатлений, когда я начал изучать тех людей, которых встречал. Очень скоро мне стало ясно, что те, кто пользовался разумом, были теми, кто думал, т. е. применял свои интеллектуальные способности, пытаясь адаптировать себя к людям и обстоятельствам. Но равно интеллигентными оказались и те люди, которые не думали, а отыскивали и находили свой путь с помощью чувств.

«Чувство» – это слово, которое нуждается в некотором пояснении. К примеру, кто-то говорит о чувстве, имея в виду «переживание» (соответствует французскому «sentiment»). Но его также можно использовать и для выражения мнения; к примеру, сообщение из Белого Дома может начинаться: «Президент чувствует…» Это слово может использоваться и для выражения интуиции: «У меня такое чувство, что…»

Когда я пользуюсь словом «чувство» в противовес слову «мысль», то имею в виду суждение о ценности, например: приятно или неприятно, хорошо или плохо и т. д. Чувство, согласно этому определению, не является эмоцией (последнее (emotion), следуя этимологии, значит «движение, непроизвольно»). Чувство, как я это понимаю (подобно мышлению), рациональная (т. е. управляющая) функция, в то время как интуиция есть иррациональная (т. е. воспринимающая) функция. В той степени, в какой интуиция есть «предчувствие», она не является результатом намеренного действия, это скорее непроизвольное событие, зависящее от различных внутренних и внешних обстоятельств, но не акт суждения. Интуиция более схожа с ощущением, являющимся также иррациональным событием постольку, поскольку оно существенно зависит от объективного стимула, который обязан своим существованием физическим, а не умственным причинам.

Эти четыре функциональных типа соответствуют очевидным средствам, благодаря которым сознание получает свою ориентацию в опыте. Ощущение (т. е. восприятие органами чувств) говорит нам, что нечто существует; мышление говорит, что это такое; чувство отвечает, благоприятно это или нет, а интуиция оповещает нас, откуда это возникло и куда уйдет.

Читатель должен понять, что эти четыре типа человеческого поведения – просто четыре точки отсчета среди многих других, таких как воля, темперамент, воображение, память и т. д. В отношении названных нет ничего догматического, раз и навсегда усвоенного, они рекомендуются лишь в качестве возможных критериев для классификации. Я считаю их особенно полезными, когда пытаюсь объяснить детям их родителей, женам – их мужей и наоборот. Они также полезны для понимания наших собственных предрассудков.

Так что, если вы хотите понять сон другого человека, вы должны пожертвовать своими пристрастиями и подавить свои предрассудки. Это не так легко или удобно, поскольку требует морального усилия, которое не каждому по вкусу. Но если аналитик не сделает определенного усилия и не подвергнет критике свою точку отсчета, признавая ее относительность, он никогда не соберет верной информации и не углубится достаточно полно в сознание пациента. Аналитик ожидает, по крайней мере, от пациента некоторого желания выслушать его мнение и принять его всерьез, но и пациенту должно быть гарантировано такое же право. Хотя подобные отношения обязательны для любого понимания и, следовательно, самоочевидны, приходится напоминать об этом всякий раз, – в терапии понимание пациента важнее теоретических ожиданий аналитика. Сопротивление пациента толкованию аналитика не обязательно ощибочно по сути своей, скорее это верный признак того, что что-то не «стыкуется». Либо пациент еще не достиг точки понимания, либо не подходят интерпретации.

При расшифровке символов сна другого человека нам довольно часто мешает наша привычка заполнять неизбежные пробелы в понимании проекциями собственных мыслей и чувств, как будто то, что ощущает и думает аналитик, соответствует мыслям и чувствам пациента. Дабы преодолеть этот источник ошибок, я всегда настаивал на важности строгого ограничения контекстом самого сна и на исключении всех теоретических предположений относительно снов вообще, за исключением гипотезы, что сны содержат некий смысл.

Из всего того, что я сказал, должно быть ясно, что не существует общих правил для толкования сновидений. Когда ранее я предположил, что всеобщая функция снов заключается в компенсации недостатков и искажении сознания, то подразумевал при этом многообещающий подход к природе отдельных сновидений, открывающийся при подобного рода предположении. В некоторых случаях эта функция проявляется довольно отчетливо.

Один из моих пациентов был весьма высокого мнения о себе, не догадываясь при этом, что почти каждый, кто его знал, раздражался этим видом его морального превосходства. Он пришел ко мне со сновидением, в котором ему представлялся пьяный бродяга, валявшийся в канаве, – зрелище, побудившее его лишний раз произнести снисходительное замечание: «Грустно видеть, как низко может пасть человек». Очевидно, неприятный сон по крайней мере отчасти являлся попыткой компенсировать его преувеличенное мнение о своих собственных способностях. Но было в этом сне и нечто большее. Оказалось, что у пациента был брат, опустившийся алкоголик. Сон обнаружил, что завышенная самооценка компенсировала наличие такого брата, как реально существующего, так и внутреннего образа.

В другом случае я вспоминаю женщину, гордившуюся своим знанием психологии, которой периодически снилась другая женщина. Когда она встретила ее наяву в повседневной жизни, то та ей не понравилась, показалась суетной и нечестной интриганкой. Тем не менее в снах она являлась дружелюбной и милой, почти как сестра. Моя пациентка не могла понять, почему во сне человека, которого в жизни явно не любит, она видит в таком благоприятном виде. Эти сны были способом донести до нее мысль о том, что ей самой присущи некоторые «теневые», бессознательные черты, схожие с женщиной из сна. Пациентке было трудно признать это, поскольку у нее имелись весьма четкие представления о своей личности, а здесь требовалось осознать, что сон рассказывает о ее собственном комплексе власти и скрытых мотивах – бессознательных влечениях, не раз приводивших ее к неприятным ссорам