только о здоровье твоём узнать, — начала она прямо, без всяких предисловий. — Ситуация в городе меняется. И тебе нужно это знать.

Я молча кивнул. Слушаю.

— Фатима Алиева сегодня утром устроила настоящее шоу, — с ледяной усмешкой продолжила Наталья. — Явилась в Городскую управу. Прямо на заседание. И там, со слезами на глазах, публично отреклась от сына. Представляешь? Заявила, что вырастила чудовище, что ей нет прощения, и что она готова понести любую кару.

Она сделала паузу, давая мне переварить информацию.

— А после этого… — Наталья чуть наклонилась вперёд, — пожертвовала огромную сумму на нужды этой больницы. И отдельно подчеркнула, что часть денег пойдёт на ремонт и новое оборудование для таких случаев, как… с тобой.

Я слушал, и в моей голове всё мгновенно встало на свои места. Красивый ход. Очень умный. Она не пытается вытащить сыночка-идиота. Она отрезает его, как гангренозную ногу, чтобы спасти всё остальное тело — свою бизнес-империю. Она превращает позор семьи в акт благотворительности и выставляет себя жертвой.

— Разыгрывает роль несчастной матери, — подытожила Наталья. — И знаешь, что самое противное? Город почти поверил. Теперь она не мать бандита, а бедная женщина, раздавленная горем. Фатима — змея, Игорь. Она только что сбросила старую кожу и теперь пытается выглядеть белой и пушистой. Не верь ей ни на секунду.

— А что с Муратом? — задал я вопрос.

Тут в разговор с явным удовольствием вступила Вера. Она обожала такие истории.

— А вот с Муратом всё ещё интереснее, — её глаза заблестели азартным огоньком. — Нашёлся продажный полицейский, который открыл ему дверь камеры.

— И? — я аж напрягся. Не хватало ещё, чтобы этот урод разгуливал на свободе.

— И его тут же снова поймали! — радостно сообщила она. — Алиев думал, что самый умный, и все в городе будут плясать под его дудку, но нет. Он действовал топорно, даже слишком. Успел только к тебе доехать и… — она на мгновение замолчала. — Прости. В общем, Мурат сделал один шаг на свободу и тут же оказался в новых наручниках. А предатель уже сидит в соседней камере и поёт соловьём, сдавая всех с потрохами.

Значит, мой план с камерой сработал даже лучше, чем я ожидал. Сперва продажный инспектор, теперь вот Алиев, которому теперь никак не отвертеться. Хорошо, что я дал Насте доступ к видеозаписям.

— Но есть один маленький нюанс, — добавила Вера, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Сержант Петров теперь под угрозой увольнения. Как ни крути, побег из-под его носа. Его спасает только одно: ты до сих пор не подал официальное заявление о нападении. Понимаешь?

Она посмотрела на меня своим проницательным взглядом, в котором плясали черти.

— Сержант рвёт и мечет. Чувствует себя виноватым и обязанным тебе по гроб жизни. Это можно использовать. Конечно, если тебе это нужно.

Вот оно. Вот ради чего они пришли. Доставить на блюдечке новую информацию и новые рычаги давления. Честный коп, который теперь мой должник. Это покруче любых денег будет.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Спасибо вам обеим. Эта информация… очень важна.

Наталья удовлетворенно кивнула. Её миссия выполнена.

— Мы на твоей стороне, Игорь. Твой успех — это и наш успех. Весь город ждёт, когда ты вернёшься. И когда снова откроется твоя кухня.

Они поднялись, такие же элегантные и собранные.

— Выздоравливай, — мягко сказала Вера и озорно мне подмигнула. — Шоу должно продолжаться.

Дверь за ними закрылась так же тихо, как и открылась. Я снова остался один. Но теперь тишина не была скучной. Она была наполнена мыслями и планами.

* * *

Вечер подкрался к городу как-то по-воровски, без предупреждения. Уставшее за день солнце просто взяло и соскользнуло за крыши, оставив после себя на небе мутные, грязновато-розовые разводы.

Дверь в палату скрипнула и открылась без стука.

Первым в проёме нарисовался Степан Ташенко. Огромный, молчаливый, как скала. Он даже не поздоровался. Просто шагнул внутрь, обвёл палату тяжёлым взглядом, будто искал, где тут притаились враги, и замер у стены. Скрестил на груди ручищи размером с мою голову. Живой телохранитель, которого я не просил. Но от которого точно не отказался бы.

Следом за ним, как-то бочком, в палату протиснулся сержант Петров. Форменный китель висел на нём, как на вешалке, знаменитые усы поникли, а лицо стало серым и осунувшимся. Он снял фуражку, вцепился в неё обеими руками и уставился в пол.

В комнате стало так тихо, что я слышал, как гудит кровь в ушах. Только ровный писк кардиомонитора нарушал эту могильную тишину. Пик… пик… пик… Степан молчал, Петров молчал, и я не торопился. Это была его исповедь. Он должен был начать сам.

Наконец сержант с шумом выдохнул, будто из него выпустили воздух.

— Белославов… — голос у него был до того хриплый. Он всё так же буравил взглядом свои стоптанные ботинки. — Я… виноват…

Глава 11

Он замолчал, силясь подобрать слова. Пальцы так впились в фуражку, что костяшки побелели.

— Мой человек. Моя ответственность. Я проморгал. Прогнил мой отдел, выходит… Я тебя подвёл. И город подвёл. Я… — он наконец поднял на меня глаза, и я увидел в них такую тоску и стыд, что мне самому стало не по себе. — Я готов рапорт на увольнение писать. Прямо сейчас. Под суд идти готов… Что заслужил, то и получу.

Он говорил, а я просто смотрел на него. На этого немолодого, замученного мужика старой закалки, для которого слова «честь» и «долг» всё ещё что-то значили. Злости не было. Только холодный расчёт. Передо мной был человек, которого система почти сожрала. И теперь он был готов принести себя в жертву, чтобы хоть как-то эту систему оправдать. Глупо, конечно. Но достойно уважения.

Я дал ему выговориться, дождался, пока он снова замолчит, не в силах выдавить ни слова. Тишина опять стала вязкой и тяжёлой. Я чувствовал, как напряжённо следит за мной Степан из своего угла.

А потом я тихо сказал, стараясь, чтобы голос не дрожал от слабости:

— Сержант. В жизни бывают вещи и похуже.

Петров непонимающе моргнул.

— Например, плохая еда, — я позволил себе слабую усмешку. — От неё люди страдают каждый день. А от сбежавших бандитов вы город уберегли. Так что не всё так плохо.

Напряжение в комнате чуть спало. Мне даже показалось, что Степан выдохнул с облегчением.

— А рапорт ваш нам не нужен, — сказал я уже серьёзнее. — Кому от него станет лучше? Посадят на ваше место какого-нибудь сопляка-карьериста, который первым делом побежит на поклон к Алиевым. Нам это надо? Мне — точно