и устал говорить на все-таки не очень хорошо знакомом языке, что только рукой махнул и хотел было развернуться и пойти, куда глаза глядят, не слушая уже церемонные слова Айсвара и Грамбольда, завершающих тинг. Но его неожиданно сгреб в неуклюжие объятья Вильманг:

– Ты, парень, погоди удирать. Я тебе пива должен не меньше бочонка, за то, что ты мне такую возможность помириться с Айенгой подарил!

Следом Йэстена точно так же принялись обнимать и Олло, и Хакон – казалось, после этого тинга у всех какая-то темная беда с души упала, но только вот – какая?

– Из-за рыжего волка?

– Да, – грустно кивнул Вильманг. – Только давай о том позже, позже, парень. Мой дом – твой дом, и сегодня я вас – он потыкал пальцем в грудь Олло, Хакона и Йэстена – жду в гости. Стол накрою! Пива поставлю, тушеного зайца, пяток лососей на углях! Э?

– Да, а я, кажется, буду должна-таки дать всаднику знание рун, – притворно вздохнула Айенга. – Эк меня тоже дорожка закружила, знала бы – промолчала тогда…

– Не береди, подруга. Тебе на стол подать лосося или куропатку?

– И того, и другого! – клацнула она зубами.

Вильманг рассмеялся.

Пользуясь наставшей неразберихой и дружеским гомоном, Йэстен все-таки улизнул прочь, а за ним – и Скай. Удрали на реку, где и приводили мысли в порядок. Больше вопросов, чем ответов – и Йэстен не знал, с какой стороны начать крутить эту головоломку, и стоит ли ее вообще трогать… Да и что, айулан разрази, за «рыжий волк» такой?

…И еще ни одна гулянка с друзьями не дарила такой спутанности мыслей и дикого нежелания разлеплять глаза, – думал Йэстен, ежась в росных объятиях раннего утра. Голова была тяжела, и гудела, точно осами набитая.

Его все равно выудили с реки, – Айенга и Вильманг точно сговорились! – и утащили за собой. Подливали эль, кормили поросятиной, пирогами с дичью, северной форелью, медом… и эль, эль этот бесконечный! Крепкий, душистый, темный, как ночь – не зря, ох и не зря побоялся в первый же вечер Йэстен пить кружку до дна. Ох и не зря…

Северяне пили от души – крупными глотками, не чинясь, не считая кружки – и ровно хмель их не брал. Йэстену долго казалось, что и его тоже не берет: голова была ясной, говорилось легко и свободно. Но в какой-то момент он попробовал подняться с лавки и не преуспел. Во всяком случае, тело явно не желало куда-то подниматься и идти, и налилось сонной мягкой тяжестью, кажущейся неодолимой. Кажется, так на той лавке он потом, свернувшись, и уснул даже.

Правда, умаявшись от духоты, среди ночи отправился на двор – да только вот ночевка под боком у Ская все равно не сделала по утру голову легче, а мысли – яснее.

Еще и приснилась драка, огонь, крики – может и оттого, что насиделся в душном и шумном доме сперва. А может, во хмелю – бывает, и не такое видится после крепкой попойки!

– Снова тот идущий в снегах? – спросил Скай, заметив, что всадник задумался над чем-то.

Лучше бы он, – покачал головой Йэстен, п, потянувшись, поднялся и побрел на кадушку с водой. Напился, умылся – в голове прояснилось. Чуть-чуть.

Что же, он, оказывается, преотлично помнит вчерашний вечер – а это уже дело. Из хмельных бесед снова выплыл «рыжий волк» – и, кажется, Йэстен снова ошибся в предположении. Если он считал, что Айенга – человек, просто перекинувшийся колдовским способом в звериный лик, то упомянутого «волка» счел именно что волком. А оказалось с точностью до наоборот – Айенга не имела человеческого облика, а тот ее недруг, рыжий – оказался одним из снерргов.

Большего выудить из Вильманга не удалось – белая волчица не любила эти разговоры и при ней их старались не вести открыто.

– Тяжело спалось? – хмыкнул кто-то за спиной… как раз Айенга, ага.

Юноша хмыкнул. Подумал над чем-то, катая в голове вопрос, так и просящийся на язык, но покуда промолчал.

– Хмельно по сию пору? Сходи искупайся, – волчица села рядом, склонила голову. – Утром северные речки, особенно что поменьше, ух студеные!

В тоне ее была легкая насмешка, необидная, но все-таки была.

Тогда Йэстен решился:

– Скажи-ка, что за темное прошлое ты носишь с собой? Я вчера – да и парой дней раньше, дней до тинга – только и делал, что ломал голову: что ж у тебя такое произошло с твоими друзьями? За что такое тебя тоже вывели на тинг, объясняться перед всеми? Отчего ты уходила?

Айенга раздраженно переступила лапами, промолчала.

Йэстен испытующе уставился в светлые, совсем не звериные глаза.

Опустился на корточки рядом – понимал, что рискует, если волчица решит в сердцах укусить его или ударить лапой, но все равно сделал так.

Айенга молчала. Казалось, вовсе говорит разучилась – или не умела никогда.

Наконец клокочуще вздохнула-взрыкнула и, чуть двинув четными тонкими губами, произнесла:

– Мое темное прошлое… – Йэстен готов уж был услышать резкое «вовсе тебя не касается», и он готов был поклясться, что она даже успела это мысленно сказать, но завершила волчица фразу совершенно неожиданно и вовсе не так, как ждал всадник: – Мое прошлое – моя невыдержанность и злость. Прочем, в свое оправдание скажу – меня пытались убить, а я защищалась… излишне рьяно, признаю. Я уходила побороть эту невыдержанность. Я волк, но я не зверь. Я – уумаи, дух. Мне должно вести себя так, как ведут себя разумные живущие. И, судя по тому, что говаривал мне Онгшальд-отец, я справилась с этой слабостью. Вот и проверим теперь, когда я вернулась и снова здесь. У тебя есть еще вопросы?

– Нет, – Йэстен вдруг устыдился своей пытливости. – Я… я рад, что темное осталось далеко.

– Я тоже, – эхом отозвалась она. – Идем на реку. Скай вроде бы не против искупаться, я смотрю… К тому же, я слышала – драконы вообще любят плавать и нырять.

– Да, идем, – радостно поддержал всадник, и Скай, разумеется, согласился, подтвердив слова Айенги.

Йэстен так и не получил внятного ответа на свой вопрос, но отчего-то невидимый камень, так и давящий на грудь, куда-то делся – разом, точно испарился, а с ним и остатки хмельной дурноты пропали, смытые волнами ветра, несущего речную влагу, росную свежесть и запах утренних луговых цветов.

Глава 6. «Ученик, воин, северянин»

И с того утра жизнь Йэстена потекла совсем иначе – точно река, которой бурный паводок перекроил русло, заставив сменить прежние привычки. Сгладились одни повороты и петли в этом русле, возникли новые – смотришь, и будто река совсем другая. Но нет – река оставалась собой, как и Йэстен оставался в первую очередь аргшетроном – всадником-на-драконе. Здесь этого слова – «аргшетрон» – не знали, это было кортуанское выражение. И сам Йэстен стал все реже произносить его – но суть оставалась, как не назови.

Он часто думал – какая петля, какой поврот в его личной реке жизни изменила больше – гроза ли над Эклисом, знакомство ли с Айенгой – или все-таки то, что люди горскун, снеррги города Скарбор, приняли его к себе? Впрочем, тогда, идя с волчицей по летнему росному лугу и придерживая все еще гудящую от хмеля голову, ни о чем таком он не думал.

Только оглянувшись назад, Йэстен, наверное, сказал бы – да, именно в то утро я сделался в Ак-Каране, и именно в Скарборе, своим. Земля и люди, и даже неведомые ему Хранители – боги этой земли и этих людей – приняли его уже не гостем, но другом, а значит, почти родней.

Но это – если оглянуться и смотреть в собственное прошлое, как в речную воду, поджидая крупной рыбины: пытливо, внимательно, долго. В числе своих сильных сторон Йэстен никогда не числил терпение – скорее даже наоборот. Внимательным он был, но терпеливым… как оказалось, на севере именно умение долго ждать пригождалось чаще всего.

Всадник еще не раз убедится в этом – и на ночной рыбалке с Олло и Хаконом, и на охоте с Вильмангом, а пуще того – в его следопытских вылазках, и даже с клинком или копьем в руке на тренировочной площадке – попеременно встретив на ней, наверное, всех мужей и юношей города.

Йэстен снова был – здесь, далеко от учителя Силаса, от эклисских товарищей и вообще от Кортуанска,