Его так не называли, конечно, но он чувствовал и понимал: даже то, чему он умудрился выучиться у Айенги в Долине Рун, было лишь самой верхушкой самого огромного дерева, какое только моно представить. Если не камушком на вершине гигантской горы. Сколько всего он не знал просто потому, что видел с рождения все иное – и людей, и природу, и даже ветер и смену сезонов года!

Северное лето отгорело быстро – непривычно быстро для того, кто видел лишь солнечный кортуанский берег. Оно, это лето, было упоительно свежим и сладким, как свежи и сладки ягоды и мята в северном лесу – но таким коротким! Едва только успел оглянуться – а нет его, лета: катится на закат, как солнечное яблоко по небу, и точно так же одевается в рыжину и золотую патину, превращаясь в осень. Еще вчера, казалось, ловил ак-каранские радуги и вдыхал зелено-золотистый ветер над хвойными лесами, а теперь, сидя на пороге дома своего друга, смотрит, как серый шелк дождевой завесы застилает мир. Стирает, меняет очертания – пропадают за этой завесой дальние горы, бледным, призрачным делается темный густой лес, растворяется граница меж небом и морем во фьорде. Весь мир во время дождя – точно призрак самого себя. Царство серого шелкового ливня… Загрустить бы, но отчего-то грустно вовсе не было. Да, Йэстен сперва было опечалился тому, что теплые дни невозвратно уходят – скучал по радугам и грозам, которых ни он, ни Скай так и не выучились бояться, скучал по рыбалке с острогой, на лодке, с факелом в ночи, когда поджидаешь черную тень громадной зубастой щуки или величественного лосося, скучал по разогретым за долгий день волнам лесных озер, смывающих любую заботу.

Но в лесу и на закате лета было немало интересного, если на то пошло. Когда поблекли, раскисли и опали с тонких ветвей от зачастивших дождей последние ягодки малины да пожухли пышные поляны земляничника, в лесах все еще оставались россыпи иссиня-черной странной ягоды – черники. Она походила с виду на дурной и страшный ядовитый «вороний глаз» – но снеррги, смеясь, ели ее горстями и потешались над осторожничающим всадником… осторожничал он ровно до той поры, пока не попробовал испеченный с этими страшными с виду ягодами пирог на меду: тот был хорош абсолютно всем, кроме необходимости помнить, как сильно и въедливо красит руки и губы черничный сок, если не оботрешь сразу.

А от злого «вороньего глаза» чернику отличать Йэстена и вовсе маленькая девчонка научила: смотри, говорит, у черничинки ямка небольшая там, где цветочек был, а у воронца – нету. И куст другой! Черники на кустике много, и у черничного куста листочки маленькие, их много… то, сто одно на тонком стебле висит, или рыжим налетом испачкано – не бери, говорит. А остальное ешь, вот так! И фиолетовой от ягодного сока ладошкой в рот горсть из корзинки – ам!

Стоял тогда, как дурак, улыбался – девочку звали Руна, как тайную колдовскую букву. У нее были хитрые голубые глаза и нежные щеки в светлых, как золотая пыльца, веснушках, а волосы легкие и светлые, точно беленый лен. Будь Руна на семерик лет старше – Йэстен влюбился бы немедля, а так – только думать и осталось: а что, если через семерик… да нет, пяток даже лет…?

Тряхнул головой, рассмеялся над собой тогда – он и первой зимы на этой земле не встретил, а уже думает, что будет через пять лет!

– Зим, – поправил его тогда Скай. – Помнишь, Айенга говорила – время считают здесь зимами. И скоро, кажется, мы поймем, почему.

– Не так уж и скоро – еще осень впереди, – пожал плечами всадник. И снова улыбнулся. Руна, поди ж ты! Снеррги не скупились на красивые и громкие имена для своих детей, и все они звучали для уха всадника непривычной, колдовской музыкой – может статься, что той самой, из сна.

Для дракона, впрочем, это и правда было «скоро» – Йэстен порой думал, что такие, как его друг Скай, вообще видят мир, как разноцветный веер в руках танцовщицы: мелькает перед глазами, что крылья бабочки! Летят сезоны один за другим, наматывают годы-нить на веретено, и будет нить нескончаемой, если только не приключится какая-то беда. Драконы – единственные из живущих, кто способен и в самом деле жить бесконечно долго… драконы и всадники. Даже элфрэ все-таки стареют, а для всадников, как говорил Силас, время становится ветром, что обдувает скалу – никто еще не видел, чтоб ветер смог сточить скалу полностью. Впрочем, сам он пока что не задумывался, так ли это – ведь других всадников в мире, кроме него и Силаса, по словам учителя, не было. Не с чем и сравнивать!

– В давние годы, говорили, всадников были тысячи – так ли это, я не скажу наверняка, но мне говорил об этом мой учитель, а он не стал бы врать. Он показывал мне книги – и в них я читал про тех всадников, и про древнюю страну Акларию, и про янтарных драконов – таких, как если бы их чешуя была в самом деле точно из кусочков «морского меда», – Йэстен иногда рассказывал вечерами про всякие диковины, что видел и знал сам. Выучился незаметно сам для себя называть янтарь «морским медом» да говорить нараспев: так же, как иногда говорил Вильманг, и прочие, кто брался рассказывать в этот вечер. Народ Скарбора имел привычку – в ненастные вечера собираться всем вместе, и, покуда руки заняты какой-то нехитрой работой, петь или слушать истории – былицы и выдумки равно. Снеррги – и взрослые, и дети, и подростки – слушали обычно с большой охотой. Йэстен немало удивлялся тому, что и его точно так же охотно слушают… А потом понял, отчего. Он ведь издалека. А значит, может, знает что-то, чего люди здесь никогда не видели! Как его самого удивляли косматые сизые бороды мха и лишайника в здешних лесах, серые завесы ливней, черные ягоды в пироге, лосятина да беловатый тягучий мед на столах – так же и снерргам могут быть странны, непривычны и казаться едва ли не кусочками легенд истории о южном море, цветных ракушках, пиниях и оливках, красных южных скалах и земле, почти не знающей снега и три четверти годового оборота купающейся в солнечном тепле.

Его расспрашивали, конечно, но чаще ждали, когда он сам выберет, что рассказать, и Йэстен терялся. Ему казалось глупым говорить о себе и своем детстве, а все на самом деле интересное он уже рассказал не по одному разу. И тогда он начал просто вспоминать сказки, которые ему рассказывала мать, и которые он читал, и которые слышал от приятелей. Про затонувшего дракона и волшебный город под волнами, про невиданное чудище – алонаксэ, что подобно живому острову, а в бурю топит корабли, хватая их своими щупальцами; про то, что в небе когда-то была вторая луна, зеленая, и про огненных духов-афритов, и золотую осу, морских драконов, вообще про все странное и удивительное, что только мог вспомнить.

Все эти сказки он потом еще не раз повторит, когда Ак-Каран накроет зима, и поймет с изумлением – они не делаются хуже от повторов. И нравятся слушающим точно так же, как в первый раз.

А пока что – о, пока над северной землей царила осень.

Рыжее и золотое, и инеевые оторочки на траве рано утром, и холодный, колкий воздух, кажущийся ярко-синим, как морская вода, и вкусный аромат дымка и хлеба над городом, когда хозяйки берутся печь на грядущую полудюжину дней румяные круглые караваи.

Ак-Каран, хоть и не баловал долгим летом, даже в сезон увядания всего, что росло и цвело, дарил поздние припасы людям – рыжие, похожие на странные ворончатые цветы грибы, которые жарили в коровьем масле с диким луком, или сушили на крепких льняных нитях; мед и орехи – корявую, но вкусную лещину и кедровые шишки, ядрышки в которых походили по вкусу и виду на орешки пинии, только втрое мельче. Болотистые же низины алели клюквой, поляны полнились багровой, как кровь, брусникой – их тоже собирали, а потом заливали в туесах медом и ставили в дальние ледники,