— не страх, не настороженность, а что-то похожее на удивление. Или на узнавание.

— Вы хотите, чтобы я собрала букет для… очень важного человека, — медленно повторила она, как будто проверяла слова на вкус. — И не знаете, какие цветы она любит?

— Я знаю, — сказал я. — Но я хочу, чтобы вы выбрали.

Она смотрела на меня долго. Я выдержал ее взгляд. Впервые за все время я не отвел глаз. Впервые я смотрел на нее так, как смотрел на фотографии все эти годы — не таясь, не прячась, не боясь быть уличенным. Она видела меня. Я видел ее. Мы смотрели друг на друга впервые по-настоящему.

— Хорошо, — сказала она. — Я подберу.

Она отвернулась, и я выдохнул. Я не заметил, что задержал дыхание.

Она начала собирать букет. Я смотрел, как ее руки движутся среди цветов — выбирают, откладывают, примеряют. Она взяла веточку эвкалипта, потом гипсофилу, потом что-то белое, похожее на мелкие розы, но не розы. Я не знал названий. Я знал только, что это красиво.

— Вы сказали, она любит весну, — тихо сказала Роза, не оборачиваясь. — Я сделаю весенний букет. Даже если за окном зима.

— Спасибо, — сказал я.

Она работала быстро, но без спешки. Я видел, как ее пальцы перебирают стебли, подрезают, закрепляют. В этом движении было что-то гипнотическое. Я мог бы смотреть на нее вечно.

— Вы… — начала она и замолчала.

— Что?

— Вы изменились, — сказала она, все еще не глядя на меня. — За эти годы.

— Вы тоже.

Она усмехнулась.

— Я постарела.

— Нет. — Мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Вы стали… Вы очень изменились. Но в лучшую сторону.

Она остановилась. Повернулась ко мне. В ее глазах было что-то, чего я не мог понять. Боль? Недоверие? Надежда?

— В лучшую? — переспросила она.

— Да. — Я не отвел взгляда. — Вы выглядите… сильной. Собранной. Как будто вы нашли себя.

Она смотрела на меня, и я видел, как что-то меняется в ее лице. Напряжение спадало. Не полностью, но чуть-чуть. Как будто она начала верить, что я не враг.

— Я нашла себя в цветах, — сказала она тихо. — В них есть что-то… честное. Они не обманывают. Они просто растут, цветут, увядают. И не просят ничего взамен.

Она отвернулась и продолжила собирать букет. Я стоял и смотрел. Я мог бы стоять так вечно.

Букет она собрала быстро. Белые цветы, эвкалипт, гипсофила, и — я заметил это — маленькая веточка мимозы. Спрятанная в глубине, почти незаметная, но она была там. Я видел.

Она завернула букет в крафтовую бумагу, перевязала бечевкой, поставила на прилавок.

— Готово, — сказала она.

Я посмотрел на букет. На мимозу, спрятанную внутри.

— Спасибо, — сказал я. — Она будет рада.

— Надеюсь.

Я достал кошелек.

— Сколько?

Она назвала сумму. Я отсчитал, положил на прилавок. Мы оба смотрели на деньги, как будто они были чем-то важнее, чем на самом деле.

— Я могу спросить? — сказала она вдруг.

— Спрашивайте.

— Вы… вы правда здесь по работе? Или… — Она не договорила.

Я посмотрел на нее. На ее лицо, на котором страх и надежда боролись друг с другом.

— Я здесь, чтобы увидеть вас, — сказал я. Правду. Наконец-то.

Она замерла. Я видел, как побелели ее костяшки на руках, которыми она сжимала край прилавка.

— Я не хочу вас пугать, — сказал я быстро. — Я не требую ничего. Я просто… я просто хотел убедиться, что с вами все в порядке. Что вы живы. Что вы… что вы счастливы.

— Счастлива? — Она усмехнулась, но в усмешке не было горечи. Только усталость. — Я не знаю, что это значит. Но я жива. Это главное?

— Это главное, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Тишина в мастерской была плотной, почти осязаемой. Я слышал свое дыхание, ее дыхание, тиканье часов на стене.

— Я должен идти, — сказал я. Не хотел уходить. Но знал, что если не уйду сейчас, то скажу что-то, к чему она не готова. Или сделаю что-то, чего не имею права делать.

— Да, — сказала она. — Конечно.

Я взял букет. Он пах весной. Ее руками.

Я уже повернулся к двери, когда она сказала:

— Алексей.

Я остановился. Она произнесла мое имя. Впервые. Не «вы», не «младший брат Игоря», не «Алексей Алексеевич». Просто — Алексей.

Я обернулся. Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то новое. Не страх, не настороженность, не усталость. Что-то другое, чему я не решался дать имя.

— Спасибо, — сказала она. — За цветы. Которые вы прислали. На восьмое марта. И на день рождения.

Я кивнул. Не мог говорить. Горло сжалось.

— Я не ответила, — продолжала она. — Я не знала, что ответить. Я испугалась.

— Я знаю.

— Я до сих пор боюсь, — сказала она тихо. — Не вас. Боюсь… открыться. Снова.

— Я понимаю.

— Вы правда понимаете?

— Я тоже боюсь, — сказал я. — Каждый день. Каждый раз, когда приезжаю сюда. Каждый раз, когда стою у вашей двери и не могу войти.

Она смотрела на меня, и я видел, как ее глаза становятся влажными. Она не плакала — я видел, что она сдерживается. Но слезы были близко.

— Почему вы не вошли раньше? — спросила она. — Вы же нашли меня давно. Почему ждали?

— Потому что я не имел права, — сказал я. — Потому что вы убежали от моей семьи. Потому что я — напоминание о том, от чего вы бежали. Потому что я боялся, что мое появление сделает вам больно.

— А сейчас? — Она смотрела на меня в упор. — Сейчас вы перестали бояться?

— Нет. — Я покачал головой. — Я боюсь так же. Но я понял, что если не приду, то буду жалеть об этом всю жизнь. А я уже достаточно жалел.

Она молчала. Я ждал. Секунды тянулись, как часы.

— Вы оставили фотографию, — сказала она наконец. — С того дня рождения.

— Да.

— Я смотрела на нее. Долго. Я не знала, что вы… что вы смотрите на меня так.

— Я всегда смотрел так, — сказал я. — Просто вы не видели.

Она опустила глаза. Я видел, как ее руки дрожат. Мне хотелось подойти, взять их в свои, согреть. Я не двинулся.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала она. — Со всем этим. С вами.

— Ничего не делайте, — сказал я. — Просто… знайте. Что я здесь. Что я буду рядом. Столько, сколько вам нужно. Или сколько вы позволите.

Я достал из кармана визитку. Моя архитектурная мастерская. Название, номер телефона, адрес в городе, где я жил.

— Я буду здесь несколько дней, — сказал я, положив визитку на прилавок. — Если вы захотите поговорить.