где даже зимою холодно и на стенках искрятся замерзшие капельки воды. Осень была полна хлопот и дел, в которых Йэстен охотно принимал участие.

Подошел сезон большой ловли жирной, отъевшейся за лето рыбы – мужчины станут коптить ее, и вялить впрок, и точно так же коптить и вялить диких уток, и гусиное мясо. На охоту и рыбалку всадник ходил со всеми, и меткая его стрельба скоро принесла заслуженную славу.

Припасы в кладовой Вильманга – всадник так и жил у следопыта, смущаясь предложенного Грамбольдом жилья в Чертоге – сделались обильны и разнообразны. Кое-что Йэстен охотно раздаривал – особенно если просил о чем-то женщин снерргов или отправлялся в гости к их мужьям, но даже без того еды хватило бы на добрый воинский отряд на всю зиму. Всадник отшучивался – мне же нужно думать о драконе! Впрочем, Скай и сам отлично справлялся с добычей съестного, а то и помогал рыбакам тянуть морские сети, полные сельди и трески. Так, простые житейские дела полностью утянули молодого всадника в хоровод мелких забот, зато сдружили с доброй половиной города. Пуще всего с Хаконом и – вот диво – Грамбольдом. Старый конунг любил охоту, часто езживал в компании своих воинов стрелять дичь, возил с собою ученого сокола, когда охотился на пернатую дичь, и серых, остромордых и коренастых собак – когда намеревался добыть оленя. В такой охоте – верховой, с собаками, благородной – Йэстен смыслил недурно, и знания его конунгом были оценены по достоинству. Время шло. С кем-то Йэстен и Скай дружили, с кем-то лишь холодно здоровались – не всем, разумеется, пришлый парень нравился, а многие и боялись его, а пуще – Къет-Ская, дитя ледяных вершин дальнего Волчьего Предела… что за предел такой, Йэстен не знал, но слышал несколько раз упоминание. И отметил про себя: узнать бы. Да, узнать бы. В особенности отчего все считают, что Скай – именно оттуда. Но и эти намерения точно так же откладывались на потом, погребенные сиюминутными делами, коих всегда было в избытке… Йэстен и не подозревал раньше, сколько всего должен делать человек за день, чтобы просто жить. Дома-то всем этим занимались слуги, а слугами командовала мать, Ильма – ну или сам Силас, учитель. Теперь Йэстен, принятый в город равным со всеми жителем, должен был со всеми же и трудиться.

И в этой круговерти он как-то подзабыл про айенгино обещание обучить его рунному знанию, а она и не напоминала – пока не пришла зима.

Дни сделались холодны и коротки, небо, прежде звеняще-лазурное, выцвело в серую хмарь, а дожди сменились на густую изморозь по утрам и непроглядный, холодный туман с гор – он висел подолгу, не опадая, и тек над городом, лугами, водой и лесом лениво, ровно кисель. В воздухе кружили колкие крупинки снега, и за ночь на всякой воде – в лужах ли, в бочках или забытом на улице кувшине – нарастала хрусткая тонкая корочка льда.

– Это еще не зима, – говорила Айенга, потягивая носом холодный воздух. – До зимы – еще половинка луны, не меньше!

– Не зима? – изумлялся всадник. – А утром-то порой кажется, что самая настоящая!

Да, теперь, как проснешься, зябко сделалось выбираться из-под одеял, пока не затеплишь очага – Йэстен с сожалением вспоминал теплые и душистые ночи середины лета и долгую осень в родном краю, тоже теплую, но сетовать стеснялся, помалкивал – боялся, что сочтут его неженкой. Только Скаю было все нипочем – северная природа взяла в нем свое, и чешуйчатая сверкающая кожа его, и крылья словно не чувствовали холодных ледяных укусов садящегося на него инея, если он оставался во дворе надолго после заката солнца, ища за сумеречной завесой далекие звезды в небе. Впрочем, все равно уходил потом в укрытие, сооруженное снерргами за прошлый сезон – что-то вроде небольшого дома с широкой дверью.

– Нет, Йэстен, это только предзимье еще. Самое темное время на границе двух сезонов… самое то, чтобы посвятить время знаниям, что требуют величайшего сосредоточения. Ляжет снег – будем уходить от города, и там ты начнешь сам пробовать писать руны.

– А почему именно когда ляжет снег?

– Потому что неверно начертанное может быть опасно. А снег – та же вода, изменчивая и неподвластная почти никому. Он способен погасить даже очень сильное пламя – если ты, скажем, ошибешься, вызывая огненное заклятие. Снег же поглотит и сотрет неправильные черты, даст тебе возможность исправить, не навредив никому. Понимаешь?

Йэстен серьезно кивнул – о том же предупреждал его в свое время Силас, когда учил той магии, какой владел сам – она строилась на форме мыслей и произнесенных словах, а не рисунках, но так ли уж велика разница?

И Айенга держала свое слово – учила знанию рунической силы вовсе не так, как до этого. Йэстен в Долине Рун выучился только читать и слушать знаки, но, даже повторенные его рукой – о, он пытался тайком этому научиться сам, и не раз! – они оставались немы, мертвы и лишены силы. Впервые, наверное, всадник задумался над тем, что писать и читать – это два совершенно разных умения. Ведь как дело обстоит с простым письмом? Выучил буквы – считай, разом разучил их звучание и форму, можешь читать, можешь написать, можешь потом написанное дать прочесть другому… Колдовские руны севера такой простоты не признавали. У людей горскун, впрочем, тоже были простые знаки для обыденного письма – их тоже называли рунами, только вот от тех черт и резов, что покрывали камни-кобли в Долине Руна, они отличались как луна от солнца.

– Ты можешь ими написать заклинание, но в нем будет только форма, а не будет сути, – говорила Айенга. – Они – как пустой кувшин.

– Как кувшин?

– Да. Полезная в хозяйстве вещь, правда?

Йэстен смотрел с недоверчивым интересом – Айенга подшучивает? Проверяет? Кивал – недоверчиво.

– Так и те буквы-руны, которыми горскунец посмышленее может написать на воротах своего хусабю – здесь живет Олоф! Или на дощечке с воском – продал Хальвдану три тюка шерсти, на отрез льна беленого сменял кадушку меду… полезно! Удобно! Как и в кувшин – нальешь молока, или пива – удобно и хорошо! Только если разобьешь пустой кувшин – долго тужить не станешь, слепишь новый.

– А если полный?

– Тут потеря будет равна ценности налитого, наверное – но подумай, а что, если кто-то сработал такой кувшин, что он всегда полный? Выпиваешь, а в нем не убывает?

– Тогда это важная и ценная вещь, и, наверное, пользоваться ею стоит аккуратно, – пожал плечами Йэстен. – Погоди. Ты хочешь сказать – такой кувшин можно сделать, если на нем начертать настоящими рунами подходящие слова?

– Запутался, – рассмеялась Айенга. – Но ты не так уж и не прав – можно сделать, можно. Это-то как раз ты угадал. Только вот я хотела тебе сказать – мои руны это скорее все-таки то, что внутри кувшина. Написанное – форма. А сила в них – это то, что в кувшин налито.

– Та самая песня рун?! Та, что наполняет знаки? Которую я едва мог разобрать, но которая привела меня к вам! – Йэстен аж на ноги вскочил, хотя до той поры внимательно смотрел на линии, выведенные по снежной глади тонкой веточкой, и старался постичь их смысл.

– Да. Ты понимаешь рунную мощь так; Кто, какие боги, отчего и почему тебе, родившемуся от нашего берега, дали это умение, ума не приложу, но вижу: так есть. Слышишь руны как песню – редкий дар, Йэстен. Очень редкий.

– Так… так. Может, так вышло из-за Ская? Я же с ним связан с самого рождения!

– Может. Скай – серебряный, а значит, тоже дитя Ак-Карана, – задумчиво произнесла Айенга.

Йэстен молчал – смотрел на вычерченные знаки и думал над тем, что говорила ему Айенга. Потом взял ветку… помолчал, вздохнул глубоко – и начертал «лёд». Звенящий короткий звук одной-единственной нотой пронесся над поляной. Задрожал, уплотняясь, снег вокруг написанного знака – точно невидимые ладони сгребли его, собираясь слепить снежок. Легкий порыв ветра – и на месте рисунка, глядь, лежит неровный кусок хрусталя… нет, льда. Точно из толщи речного покрова вырубленный – прозрачный, чуть зеленоватый, с острым