девой-невестой в нарядном хангерке. Зима ушла отовсюду, кроме его снов – серых, тяжелых. За стенами дома заливались птицы и пахло травою. А во снах – кружил снег, пела метель, и шел, шел бесконечно тот незнакомец с книгой. Думать о нем было тяжко – раз за разом фантазия подсовывала Йэстену на границе сна и яви – снимает капюшон этот некто, а под ним лицо… знакомое лицо. То Айсвар, и кривятся благостные черты древнего старика, заходящегося в безумном хохоте; то сам конунг Грамбольд – смотрит с расчетливой хитростью, холодной и недоброй. То Моур – слезятся выцветшие голубоватые глаза, иней на бороде не тает, и на коже тоже снег лежит, как у неживого… не выдержал он только тогда, когда однажды увидел собственное лицо в таком забытьи – искаженное злобой, неузнаваемое почти – решил: лишь к худу такое может присниться. Подумал – пахнет это дело магией. Ворожбою, незнакомой и сильной. Кому, как не драконьему всаднику, разбираться в подобном?

Лишь со Скаем делился этими мыслями – решил не тревожить Айенгу покуда. К тому же и саму волчицу попросили женщины дальнего дома – идем, Хранительница. Покажешь девочкам, как еще можно варить лечебные травы… так Йэстен остался сам по себе – все или почти все друзья его занялись обучением молодежи, а он… у него было много времени, дракон-собеседник и долгие, тягучие думы по вечерам. «Станешь на тинге говорить и меч носить…»

Он носит меч и знает эту землю. Он любит своих друзей и вообще все, что вокруг, от моря и до дальних гор, с лесом, с городом, с реками и людьми – но может ли он «говорить на тинге»? Пол-дюжины дней думал обо всяком – и потом пришел к Айсвару. И тот отвел Йэстена к остальным мальчишкам – агршетрона не смутило то, что они были все младше его на пару зим. Он пришел за Посвящением по обучаю снерргов – и он имел на него право.

Ох и непросто было ему! Йэстену сложнее всего давалось главное умение – смирить свою гордость и забыть, что ты знаешь и умеешь. Умеешь фехтовать? Что же, готовься – тебя, точно птенца-пятилетку, загоняют до сбившегося дыхания и нещадной ломоты в руках, спине и ногах… да что там, во всем теле! Умеешь держать копье? Сколько раз ты, злясь, будешь подбирать обломки?!

Сколько синяков и порезов, сколько раз сбитых ладоней, сколько заплывов в ледяной еще, по-весеннему неласковой речке? Не сосчитать.

Йэстен злился – не диво, злились все мальчишки, а пуще прочих, наверное, Квиг и Кулле, два брата, равно сильных и задиристых. Йэстен пригасил и гордость, и злость тогда, когда сообразил – его погодки-посвященцы не были неумехами и желторотиками-птенцами тоже. Никто не был – просто старшие перестали снисходительно сбавлять силу, тренируя ребят. Совсем. Даже самые коварные приемы – и те шли в ход. Нет, это уже не учение – это был бой. Одним отличалось такое сражение от настоящего – меч был в руках деревянный. А силу удара сбавляли едва ли через раз.

Бои на мечах были самым жестоким и важным испытанием, пожалуй – и никому не хотелось казаться слабаком, сходясь со взрослыми воинами – Йэстену тоже, хоть он и считал себя не учеником вовсе. Он не уставал вспоминать благим словом Силаса, встречая напротив себя Хакона или Вильманга – тяжкой мощи их ударов Йэстен противопоставил собственную хитрость – и незнакомые северянам уловки. Вот снова – выходит против него Вильманг.

Глаза горят, ухмылка – волчья, не иначе – на губах цветет. Тот ли это Вильманг, что поет длинные, как зимняя ночь, висы? Он, ага. И не он – а противник, которого никому не пожелаешь – больно тяжела рука. И удар этот, рубящий, снизу вверх, а потом еще по кругу и прямо по маковке, если зазеваешься – ох, и не сразу понял Йэстен, как быть ему не битому в этом случае!

– Что же, хорошо, Вильманг, идем! – Йэстен не стал отпираться, хоть и это был уже третий бой к ряду, даром, и предыдущие поединки были с ровней, другими мальчишками.

Северянин в этот раз не торопился – сам успел подустать, и уже ощутимо прихрамывал, только бить от этого слабее не стал, да. Впрочем, как раз бить-то он и не спешил. Кружил себе, пробовал защиту обманками-выпадами, вынуждая Йэстена самого атаковать, выматывал и изводил – ждал, пока тот потеряет терпение. Вот тогда и атакует в ответ. Йэстен, против обыкновения, не стал яриться и лезть вперед. Дождался, когда Вильманг пойдет напролом, устав ждать решительных выпадов от парня. Но вот тут-то снеррга и ждало кое-что новенькое: все его атаки Йэстен отражал, словно вдруг вспомнил какие-то совсем другие приемы боя, либо просто уклонялся от клинка, да так ловко, точно скакал с кочки на кочку. Так ни разу и не достал он противника – зато сам получил по шее, а вот от этого-то Вильманг успел немало отвыкнуть. Не выдержав, Вильманг выругался:

– Лю́мска фокс!15

Наблюдавшие за боем – и старшие, и мальчишки с ними – громко засмеялись.

– Хитрый… кто? – переспросил Йэстен и тут же увернулся снова, чтобы не получить оплеуху щитом.

Вильманг отдышался и чуть отошел, признавая поражение.

– Фокс, как… ну, раве, фьяллраве, только когда маленький, он фокс, – начал объяснять Вильманг, перебирая все названия лисицы, которые мог знать Йэстен.

– Вертлявый лисенок, или хитрый лисенок, – пояснил, наконец, Айсвар, когда увидел, что Йэстен совсем запутался. – Это только у нас так шутят, да. Лисенок, о котором говорит Вильманг – он из сказок, а не тот, что в лесу.

Йэстен усмехнулся. Ему явно понравилось новое прозвище – к тому же лисенком его уже называли… правда, Моур назвал его просто «меленький лис», то есть, получается, по словам Айенги, «тот, что из леса». А тут, гляди-ка, лисенок из сказки – видимо, тот самый, что утащил у бабушки, Старой Лисицы, ее бусы, да растерял в лесу, и выросла из них ягода брусника! Сказку он помнил – зимой много их наслушался, всяких.

– Ну Фокс так Фокс, пусть! А ты машешь как медведь, неудивительно, что не можешь попасть по лисенку, – ввернул шпильку Йэстен. Вильманг засмеялся и только отмахнулся – парень его и правда уделал, задор продолжать поединок пропал, да и сам Йэстен вон хохочет себе… радуется прозвищу, надо же!

Ни сам аргшетрон, ни его друзья пока что не знали, насколько прочно прилипнет новое прозвание к нему – но случится это совсем скоро. Как раз к завершению Посвящения.

Глава 8. «Куда девались серебряные драконы?»

– А чем завершается посвящение? Когда уже Айсвар скажет – ладно, ладно, будет с вас? – Йэстен, уставший за день, растянулся на лавке, подложив под голову свернутый плащ. Мальчишки большей частью и жили в этом же доме на отшибе уже добрую половину луны – и Йэстен с ними.

Нет, конечно, в город им вернуться никто не запрещал – но все-таки так было положено, и юноши сами выбирали остаться здесь, в доме у края леса. Кулле засмеялся:

– Ууу, дед-то нескоро расщедрится! Жди от него – даром, что старый, как та скала над входом во фьорд, а настырный, вредный и терпеливый, хуже тролля, прости Хранители. Так что нет, не его одобрения ждать нам.

– Тогда а чьего? – всадник перекатился со спины на бок, уставился на товарища: тот неторопливо скоблил ножом очины перьев – стрелы собирался снаряжать, с утра на охоте добыл гуся, надрал перьев – и теперь занимается. Перья, по правде сказать, не самые лучшие – видать, драчливый гусь попался. Но Кулле все равно насобирал подходящих, теперь вот занимается.

– Ну, не только его, – поправился парень. – Он-то конечно важный дед… одно слово – годи!

– А кто это – годи? – удивился Йэстен. Слово он такое слышал, но значения что-то не помнил.

Мальчишки засмеялись – довольно обидно. Всадник насупился, но постарался взять себя в руки – его частенько задирали, особенно сейчас, перед посвящением. До этого мальчишки на шестнадцатой зиме смотрели на него с опаской да искоса – взрослый ли? Или как? С конунгом меды распивает – наверное, взрослый. У Айенги учится, на драконе летает, да сказывает, что совсем издали прибыл – ну точно взрослый же! А тут оказалось – вон оно, с младшими