обыскивавший комнату, выпрямился и протянул королеве дневник и брошь, которую Карина спрятала под подушку.

— Вот, ваше величество.

Анисья взяла вещи. Полистала дневник, потом поднесла брошь к свету.

— Откуда это у тебя? — спросила она тихо.

— Нашла, — сказала Карина. — Дневник во дворе, а брошку мне Тихон принёс.

— Врёшь. Эти вещи принадлежали… — Анисья запнулась, сжала губы. — Эти вещи были украдены. И теперь ты ответишь за воровство!

— Я не воровала! — воскликнула Карина. — Клянусь!

— Клятвы не помогут. Заприте её в подвал, живо!

Стражники подхватили Карину под руки и потащили к выходу. Она успела только бросить взгляд на Тихона — кот сидел на подоконнике, не двигаясь, и смотрел хозяйке вслед.

Глава 14

Снова в темнице

В подвале было холодно, сыро и темно — так темно, что Карина не видела собственных рук, даже когда подносила их к лицу. Солома под боком кололась, пахло плесенью и мышами. Те же стены, та же дверь, тот же замок. Она уже сидела здесь в первый день, когда только упала в этот мир. Только тогда у неё была надежда, что всё это сон. Сейчас надежды не было.

Карина закрыла глаза и попыталась унять дрожь. В голове крутились обрывки мыслей. Дневник. Брошь. Анисья с перекошенным лицом. Брошь ей принёс Тихон ещё неделю назад, и Карина её спрятала под подушку. Кто мог знать, где она лежит? Только тот, кто жил с ней в одной комнате и видел, куда она кладёт вещи. Только Аглая. Болтливая, вечно снующая по углам Аглая, которая всегда казалась такой безобидной.

«Аглая, значит», — подумала Карина, и внутри всё похолодело. Аглая дружила с ней, смеялась над её шутками, таскала с рынка фрукты. И она же подвела её под арест. Но зачем?

Она не успела додумать.

Настойка, которую она выпила перед самым арестом, вдруг ударила в голову с новой силой. Мир поплыл, стены камеры раздвинулись, и Карина провалилась в темноту.

༺༻ ༺༻ ༺༻

Она стоит в этой же камере. Та же дверь, тот же холод. Только соломы больше, и на ней сидит женщина — молодая, с распущенными русыми волосами и заплаканными глазами.

Дверь открывается. Входит Анисья — моложе, без седины, но с той же ледяной усмешкой на тонких губах. За её спиной стоят двое стражников.

— Ты должна исчезнуть, — говорит Анисья голосом, не терпящим возражений. — Ради своего сына хотя бы.

— Я не уйду, — молодая женщина поднимает голову, и в её голосе слышится такая решимость, от которой у Карины внутри всё переворачивается. — Кеша — мой сын. Родион — мой муж. Я имею право быть здесь!

— Ты имеешь право только на то, что я тебе разрешу, — Анисья делает шаг вперёд. — Ты не подходишь нашему роду. Слишком слабая и никчемная, ты позоришь Вересовых своим существованием. Если не уйдёшь добровольно, я убью Кешу. И ты никогда его не увидишь!

Женщина вскрикивает, как раненый зверь. Карина чувствует её боль в своей груди, потому что это её крик, её боль, её отчаяние.

— Подпиши, — Анисья протягивает пергамент. — Это договор об изгнании. Ты забудешь своего сына, своего мужа и своё имя. И никогда не вернёшься.

— Никогда? — голос молодой женщины ломается.

— Никогда. А если вернёшься — умрёшь.

Женщина берёт перо.

Карина хочет закричать: «Не подписывай, это ложь, она обманет тебя!» Но голоса нет. Она просто смотрит, как эта беззащитная девушка ставит подпись на документе, а потом Анисья щёлкает пальцами, и мир гаснет.

༺༻ ༺༻ ༺༻

Карина очнулась в темноте, вся мокрая от пота, дрожащая, с колотящимся сердцем. Солома прилипла к щеке, во рту пересохло. Она села, обхватила колени руками и попыталась унять дрожь.

— Это была я, — прошептала она. — Я — Лада. У меня был сын, у меня был муж. Меня выгнали. Меня… — голос сорвался.

Она не договорила. Потому что не знала, как в это поверить. Она жила здесь, в этом замке, а потом её отправили в Челябинск и стерли память. Это объясняет то, что она ничего не помнила о себе до момента аварии. Но внешность… та девушка выглядела иначе… Может, это вовсе не её воспоминания? Может, Карина оказалась в этом мире, чтобы просто помочь несчастной изгнанной женщине вернуться домой?

В углу зашуршало. Карина подняла голову и увидела в щели между дверью и полом знакомый рыжий хвост. Тихон просунул лапу под дверь, пошарил, и в щели блеснул маленький железный ключ.

— Ты где это взял? — прошептала Карина, вставая на колени и протягивая руку.

Она подхватила его, вставила в скважину и повернула. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась.

— Ты меня не перестаёшь удивлять, — сказала Карина, выскальзывая в коридор.

Тихон бежал впереди, то и дело оглядываясь. Карина кралась за ним, стараясь ступать бесшумно. Коридоры замка в темноте казались чужими — тени ложились на стены причудливыми узорами, и ей постоянно казалось, что её вот-вот поймают.

Кот свернул в старую башню — туда, где Карина никогда не была. Лестница была узкой, ступени скользкими, но Тихон бежал уверенно, как будто хорошо знал этот путь.

— Куда ты меня ведёшь? — прошептала Карина, но кот, разумеется, не ответил.

В конце коридора была старая дубовая дверь. Тихон поднялся на лапки, и дверь со скрипом открылась.

Карина шагнула внутрь и замерла.

Это была детская. Небольшая круглая комната в башне, с узкими окнами, сквозь которые пробивался лунный свет. В углу стояла маленькая кроватка с балдахином — покрытая пылью, но всё ещё красивая. На полу валялись игрушки: деревянная лошадка, плюшевый заяц с оторванным ухом, детские кубики с буквами.

На стенах висели рисунки.

Карина подошла ближе, и сердце у неё пропустило удар. Почерк был её. Те же округлые буквы, те же наклонные чёрточки. На одном рисунке была нарисована женщина с распущенными волосами, и внизу подпись: «Кеша три года. Нарисовал маму». На другом — мужчина с мечом, подпись: «папа». На третьем — старый мужчина с добрыми глазами и длинной бородой, подпись: «наш Тиша». Рисунки были старыми, бумага пожелтела, а краски почти выцвели.

— Это нарисовал Кеша, когда был маленький, — прошептала Карина, проводя пальцами по шершавой бумаге. — Я помню. Я сидела на полу, а рядом был мой сын и… Это была… это была