сам себя уравнял, пошел получать право зваться мужем, а не мальчишкой… Как не подначить! Так, слегка – потому что дракон-то все же никуда не делася. Вон, за стеной сопит – отсюда слышно даже.

– Годи – это, брат, тот, кто хорошо знает, как Хранители нам жить положили. Праздники высчитывает, смену погоды знает, когда ждать, и когда жертвы приносить богам – тоже.

– И колдовать умеет? – вырвался у Йэстена вопрос вперед всякой другой думы.

– Ну, какой, может, и умеет, но не Айсвар. Айсвар-старик больше по тому колдовству, что называется «посохом по шее», – хмыкнул Кулле. – а вот его брат Урм – тот да, бывает… только все равно никто лучше шаманов, слушающих Старую Мать, не знает колдовства!

– Старая Мать… хм, – задумчиво протянул Йэстен. Снова спрашивать всадник не взялся, опасаясь насмешек пуще прочего. Отчего-то он, оказывается, столько всего не знал про своих новых друзей-снерргов. Про тот народ, в который вознамерился влиться! Как так вышло-то? Йэстен подосадовал сам на себя, но промолчал. Спросишь – засмеют…

– Старая Мать – сестра старшая Мальяма и Мантира, – Кулле взмахнул расщепленным пером. – И жена Онгшальда. Ты-то врешь все поди, что самого Отца видел, а? Иначе знал бы.

– С чего ему знать? – возразил внезапно Квиг. – Боги смертных в свои дела не посвящают! А что Онгшальд кому-то с голоду не дал помереть в лесу или там от троллей кров дал – так что, сразу должен потащить со всеми прочими знакомить? Э-хэ ты!

Кулле хмыкнул:

– Ну, мы же потащили. И познакомили. А Айсвар сколько говорит – как делают боги, так и мы станем делать – нет, скажешь, что ли?

Йэстен уязвленно дернулся, но смолчал. А братья продолжили перепалку:

– Так кто ж не прав тогда выходит? – подначил Кулле.

– Ну вот сам про то и спроси, – огрызнулся Квиг в ответ, неожиданно злобно.

Братья, даром, что близнецы, были не так уж похожи, во всяком случае, норовом. Квиг злился быстро, и шумно гневался, краснел до самых корней волос – весь белый, как лен, он заливался алым румянцем так, что бледно-золотые веснушки пропадали вовсе. А Кулле – тот насмешливый, кого хочешь выведет, но самого разозлить – ууу, постараться нужно! А так смотришь – да, как одно тесто при замесе брали – крупные черты, широкие плечи, кулаки и ноги вечно исцарапаны, на предплечьях, спинах и лицах – веснушек, что клюквы на болоте по осени, и глаза у обоих прозрачные, точно вода ручьевая. Щетина на щеках пробивается – еле заметное блеклое золото, голова – лен белый, волосы у обоих прямые, до плеч. Похожи – пока рот не раскроют.

Йэстен смутился еще больше. Мальчишки и правда показались ему взрослее, чем он сам, умнее и рассудительнее.

«Вряд ли были б мальчишки эти столь же проворны и сметливы, окажись они в Эклисе, у нас» – мысленно поддержал Йэстена Скай, и всадник медленно выдохнул – дракон прав. Это не он, Йэстен, глуп и неприметлив. Это просто ребята видят все это – с рождения. А он сколько? Да и годовой оборот не минул еще!

– У Айсвара, что ль, спросить?

– Да хоть у Онгшальда, – Квиг фыркнул.

Вмешался еще паренек, Улль:

– А что? Вот, помню, старшие говаривают – дядька Вильманг самого Мантира видел!

– Брешут поди.

– А костяную флейту ему попрыгушки подарили?!

– Сам поди сладил.

– Ну-ну…

– Эх, страшно, – внезапно подытожил Оддо, самый тихий из ребят. – Идти-то.

– И ничего не страшно, – Квиг пожал плечами. – То ты в ладье с батей не ходил!

– Ходил. И в лес, и на охоту, и в ладье – да не то страшно, что одному, а то, что, ну, вдруг, не найду ничего?

– Ты, главное, не потеряй, что есть с собой! Ни меча, ни лука, ни порток! – съязвил снова Кулле.

Мальчишки хохочут, даже Йэстен – а Оддо заливается румянцем… хотя, положа руку на сердце, страшновато всем. Даже Йэстену – он знает, что нужно будет всем им поодиночке пройтись неведомо куда – «куда Хранители выведут» – по каранской земле, и вернуться… с каким-то новым знанием о себе или для себя. С пониманием – вот теперь-то я точно могу все то, что нужно уметь взрослому. Теперь взрослый – это я.

– А что должно произойти такого с ними, чтобы посвящение считалось пройденным? – спрашивал давно, еще перед решением иди со всеми парнями, Йэстен Айенгу.

– Это поймет каждый сам, – медленно проговорила тогда Айенга, и всаднику показалось, что она не знает, как правильно ответить, и говорила медленно, словно бы тщательно подбирая слова. Может, потому что точного ответа не было?

Йестэн посмотрел вслед нескольким скромно снаряженным юношам, идущим с Айсваром, и подумал – а какое у него было посвящение? И было ли оно?

Тогда-то он все и решил для себя.

Вот теперь сидит среди них – такой же, как и они, не дитя и не взрослый, и не знает – куда идти и что найти ему суждено?

Впрочем, Йэстен, теперь все чаще отзывающийся на прозвище Фокс, напрасно так мучительно гадал, что за дорога ждет его. Напрасно – потому что забыл о загадке, исподволь мучившей его с самого знакомства с каранской землею. Напомнил ему об этом Скай.

Когда всадник, столь увлеченный своими делами перед посвящением, стал меньше времени проводить с другом-драконом, Скай много раз обдумывал один и тот же вопрос: куда, куда же девались серебряные драконы?

Ответа не было – люди его попросту не знали. Айенга, впрочем, тоже. Может, знал хитрый старик-бог Онгшальд, но где тот сейчас, и ответит ли он? Скай почему-то был уверен, что нет – даже не потому, что это чужой бог, нет. Просто иногда, встречая загадку, понимаешь – ты сам должен добыть на нее ответ. Он нужен в первую очередь тебе самому. И сейчас юный серебряный дракон – о, по меркам драконьего рода Скай был и вовсе почти дитя! – понимал: ему надо. Он, именно он должен узнать, есть ли еще где-то подобные ему, и почему он сам, дракон северных земель, родился и вырос так далеко на юге, среди людей и элфрэ, как получилось так, что ему нашелся всадник, и кто, а главное, почему отнес его, нерожденного, все еще заключенного в оберегающие объятия скорлупы туда, где этот всадник есть?

Драконья память хранила лишь смутный, то ли вовсе выдуманный, то ли действительно услышанный в миг перед рождением – драконы осознают себя, даже находясь в яйце – глухой голос: «Это подарок. Твоему сыну… и всем нам». Куму – нам? Живущим, разумеется.

Раньше Скаю казалось это воспоминание очень простым – да, его кто-то привез. Кто? Ильма, мать его всадника, не знала – рассказывала, что с незнакомцем говорил отец Йэстена. Она не обманывала – правда не знала. Никто не знал, кроме отца всадника – а жив ли тот, в свою очередь становилось загадкой не меньшей. Йэстен рано или поздно захочет узнать – про отца. А он, Къет-Скай, хочет узнать, есть ли у него самого родичи…

– А если целый род драконов пропал, это не могло случиться само по себе, ведь так? – спрашивал Скай у всадника, и тот задумчиво тер лоб, молча, хмурился… Скай понимал: Йэстен-Фокс тоже не раз гадал, отчего так. А сейчас он стыдится, что так надолго оставил друга самого по себе, пусть и занимаясь делом – и этот призрак вины мешает ему думать.

– Фокс, я не сержусь. Но нам нужно решить… нужно узнать, понимаешь?

– Да, Скай. Это будет не мое – это будет наше посвяшение. И наша дорога.

Айсвар схватился за голову. Нет, он не ругался – он молчал и смотрел так, что Йэстену сделалось не по себе. Так смотрят на безнадежно больного. На безумца, не понимающего своего недуга. Так, наверное, смотрел Раги-Храбрец, тот, что из древней-предревней висы, когда понял – ему придется убить побратима, иначе быть страшной беде.

«Он сейчас запретит мне даже думать об этом походе – или велит убираться из Окраинного Дома, без посвящения и ответов на загадки… я ведь могу накликать беду на весь Длинный Фьорд… да какой там, на всех горскунцев. Я же не знаю, жили ли в мире с драконами