— Пока нового царя Земский собор не выберет — я радею. Я решаю, кому казну открывать и кого на стены ставить.

— Ты не царь! — прошипел Нагой, но в глазах его мелькнул страх.

— Я тот, кто держит свод, чтобы он вам на головы не рухнул, — жестко сказал я. — Если я сейчас вожжи отпущу — завтра здесь начнется такая смута и свара, что вас, бояр, народ на воротах вешать начнет. За все: за голод, за поляков, за ложь вашу. А я могу и в сторонку отойти, — оскалился я и обвел взглядом его притихшую свиту.

— Я здесь, чтобы крови не допустить. Чтобы выборные спокойно съехались и волю свою сказали. И горе тому, кто мне мешать будет. С грязью смешаю и его, и род его!

Нагой сглотнул, его пальцы судорожно сжали посох.

— Пшел вон, — повторил я тихо, но так, что это прозвучало как удар хлыста.

Михаил Федорович поколебался мгновение, но, встретив мой тяжелый, немигающий взгляд, отвел глаза. И отступил в сторону. Медленно, неохотно, но отступил.

— Проходи… князь, — выдавил он.

Я прошел сквозь строй бояр не оборачиваясь, как ледокол. Спиной я чувствовал их ненавидящие взгляды, но это меня не волновало.

«Интересно, кто его настропалил, Бельский? Ну, он вроде не такой идиот. Хитрый, да. Наглый,да. Но не идиот. Или, может, меня на прочность проверяют и хотят, чтобы Нагие об меня самоубились, для многих они выскочки. С другой стороны, тупость нельзя недооценивать», — промелькнуло у меня в голове.

По палатам и кремлю я гулял почти час и размышлял.

Фигуры на доске были расставлены.

Тетка Мария, моя «тяжелая артиллерия», начала свою войну за умы. Наверняка уже сейчас шепчут молитвы за «князя-заступника» в каждом приходе, вбивая в головы простых людей мысль о том, что Старицкие — единственная надежда.

Наемники — эти псы войны — теперь на моей цепи. Дорого, опасно, но надежно. Они не предадут, пока я плачу и пока их ненавидят остальные.

Бояре… Я усмехнулся, вспоминая испуганные глаза Нагого в коридоре. Они напуганы, дезориентированы. Привыкли грызться друг с другом и не понимают, что кто-то может ударить кулаком по столу и пригрозить плахой не ради красного словца, а всерьез.

Впереди ждало самое сложное. Съедутся выборные. И начнется земский собор. Еще бы, такая возможность забраться на трон, на губах появилась усмешка.

Я вернулся в кабинет и продолжил размышлять, что я еще могу и должен сделать.

Дверь скрипнула.

— Андрей Володимирович? — Тихий голос Василия Бутрлина нарушил тишину.

— Заходи.

Он вошел, неслышно ступая мягкими сапогами, и начал зажигать свечи. Огоньки заплясали по стенам, выхватывая из полумрака корешки книг и золоченое тиснение на стенах.

— Свечи нужны, — проворчал он по-хозяйски. — А то сидишь в потемках. Ужин подавать?

— Позже. Скажи мне лучше, Василий. Ты с дворовыми калякаешь, дьяков слушаешь…

Василий замер с огнивом в руке, потом медленно повернулся ко мне.

— Говори, — разрешил я. — Как есть говори. Без чинов. Что люди бают, что шепотом говорят, когда лишних ушей нет.

Василий вздохнул, подошел ближе и оперся рукой о спинку стула.

— Боятся тебя, Андрей Владимирович. Сильно боятся.

— Это я знаю. Кто и почему?

— Бояре, что помельче, да приказные… Шепчут, что нрав у тебя крутой. Что руку имеешь тяжелую, как у деда твоего… ну, или как у Иоанна Васильевича. Вспоминают, как ты с Шуйскими поступил, как Мстиславского в яму посадил. Говорят: «Пришел хозяин, теперь вольнице конец, головы полетят».

— И что? Злобствуют?

— Не без того. Есть такие, кто зубами скрипят. Шипят по углам, яд копят. Ждут, когда ты оступишься. Но… — Василий помолчал, подбирая слова. — Большинство-то, князь, хоть и боятся, а… надеются.

— Надеются?

— Так ведь смута кругом была! — Василий развел руками. — Вчера поляки резвились, сегодня казаки бузят, завтра еще кто придет… Бояре видят, что ты — сила. Говорят: «Пусть уж Старицкий строг будет, лишь бы порядок навел». Они в тебе защиту видят.

— А народ? Посадские?

— А вот тут, князь, самое интересное. — Василий чуть улыбнулся. — Народ уверовал. Твердо уверовал, что «природный царь» воротился. Что ты — настоящий от корня Рюрикова.

Он понизил голос.

— На торгу сегодня бабы голосили: «Слава Богу, дал нам государя, что сирых и убогих не забывает!» Милостыня твоя многим глаза открыла. Но главное даже не хлеб. Главное — что ты сам в пекло лез. Им лестно, что ты воин.

— Спасибо, Василий. А как отец твой поживает? Иван Михайлович?

Лицо Бутурлина мгновенно изменилось.

— Спаси Христос, спасибо, что помнишь, княже. — Голос его дрогнул. — Была весть, вчерась гонец пробился. Живы они.

Он перекрестился на образа в углу.

— Тяжко им пришлось. Шамхал да кумыки обложили их в Тарках крепко, думали — конец всем. Султан Махмуд, сказывают, силу несметную привел. В Караманской битве сеча была страшная… — Василий сглотнул. — Многие там полегли. Я уж думал — все, сирота. По всем срокам выходило.

— Но выстояли? — спросил я, чувствуя странный холодок.

— Выстояли! — Глаза Василия сияли. — Ранены оба, отец в плечо и ногу, а братец Федька посечен саблей, но живы! Отбились, в крепости отсиделись, сейчас в Астрахань отходят на лечение. Пишут, что раны заживают, к осени в Москве быть чают.

— Это добрая весть, — искренне сказал я. — Свечку поставь. Иван Михайлович — воевода опытный, такие люди нам нужны. Как приедут — пусть сразу ко мне. Найду им дело.

— Век буду помнить, Андрей Владимирович. — Василий низко поклонился, и я видел, что за меня он к самому черту в пасть полезет.

— Иди, Василий, — устало сказал я. — Отдыхай. Завтра день тяжелый.

Спустя минут пять, как за Василий ушел, раздался стук в дверь.

— Заходи, Елисей, — негромко сказал я. — Чего скребешься, как мышь в подполе.

Елисей тут же скользнул в кабинет.

— Ну, докладывай. — Я развернулся к нему всем корпусом. — Как там твои подопечные? Не разбежались по кабакам с моим серебром?

Елисей осклабился.

— Обижаешь, князь. Песни, что ты сочинил, — это, я тебе скажу, сила. Народ слушает, рты раззявив. Бабы плачут, мужики кулаки сжимают.

Он подошел ближе, понизив голос, и в его глазах заплясали хитрые бесенята.

—