мне холодно. Я не могу согреться. Кипяток, батареи, одежда — всё бесполезно. Холод идёт изнутри.

Магический откат. Истощение ауры. Я слышал об этом от Вероники, когда мы были наедине, и она объясняла мне законы магии этого мира. Но видеть такое вживую было страшно. Человек медленно угасал, потому что его батарейка села в ноль.

— И сколько тебе осталось? — спросил я прямо.

— Не знаю. Пока тело держится на остатках физики, но магия требует своё. Это не должно быть смертельно, но… я не могу ничего точно сказать.

— Почему ты здесь? — спросил я. — Почему не лежишь дома?

— Потому что если я лягу, Фатима поймёт. И добьёт. А здесь… здесь я полезна. Я двойной агент, помнишь? Я нужна и тебе, и Яровому. Пока я нужна — я жива.

Логика железная. И самоубийственная.

Я смотрел на неё. Красивая, стервозная, опасная девчонка, которая запуталась в интригах взрослых дядей и тётей. Она рискнула всем, чтобы сбежать от бабушки, но бабушка достала её даже через сейф.

В кармане фартука у меня лежало то, что я прихватил со стола перед тем, как утащить её сюда.

Кекс. Маленький закусочный кекс с ветчиной и сыром, который мы пекли в первом дубле как «прогрев». Он был ещё тёплым.

— Ешь, — я сунул кекс ей в руку.

Лейла посмотрела на выпечку с тупым безразличием.

— Я не хочу. Еда на вкус как песок. Я пробовала завтракать — меня тошнит.

— Это не еда, — жёстко сказал я. — Это бензин. Твоему мотору не на чем работать. Жуй.

— Игорь, я не…

— Жуй, я сказал! — я почти насильно поднёс кекс к её рту. — Через силу. Глотай, пока не почувствуешь вкус.

Она, видимо, испугавшись моего тона, откусила маленький кусочек. Начала жевать, морщась, словно это была сухая бумага.

Я ждал. Я догадывался, что произойдёт.

Моя еда была не только белками и углеводами. Я вкладывал в неё что-то ещё. Тот самый дар, который разбудила во мне Травка. Дар жизни. Алхимию. Я смешивал продукты и заряжал их. Я был той самой батарейкой, которая была нужна Лейле.

Она сглотнула.

Потом откусила ещё раз. Уже увереннее.

Я видел, как меняется её лицо. Серость начала отступать. На скулах проступило едва заметное розовое пятно. Зрачки сузились. Она ела жадно, давясь, роняя крошки. Затолкала в рот последний кусок и почти не жуя проглотила.

Потом глубоко, судорожно вздохнула. Плечи перестали дрожать.

— Ох… — выдохнула она, прижимая ладони к щекам. — Тепло…

Она посмотрела на свои руки. Они больше не были похожи на ледышки.

— Что ты такое, Белославов? — прошептала она, глядя на меня с благоговением и ужасом. — Почему твой кекс горячее, чем огонь? Я пила кипяток — и ничего. А от этого теста у меня кровь побежала.

— Потому что я готовлю с любовью, — буркнул я. — Или с ненавистью. Главное — не с равнодушием. Равнодушие убивает вкус.

Я понял это только сейчас. Окончательно. Я не маг в привычном понимании. Я не кидаю фаерболы и не ставлю щиты. Я — проводник. Я беру энергию мира, пропускаю через руки и запечатываю в еду.

Для обычного человека это просто «очень вкусно». Для магически истощённого существа, как Лейла, это лекарство. Эликсир жизни.

— Тебе лучше? — спросил я.

— Да, — она отлипла от стены и встала ровнее. — Головокружение прошло. И холод… он отступил. Не ушёл, но спрятался.

— Этого хватит на пару часов, — прикинул я. — Потом тебя снова накроет. Тебе нужна помощь специалиста. Я не целитель, я повар. Я могу накормить, но не могу залатать дыру в твоей ауре.

— Кто мне поможет? Врачи такое не лечат, а к магам Гильдии мне нельзя — доложат бабушке.

— Я знаю одну ведьму, — я вспомнил Веронику Зефирову. Её странную лабораторию, её знания о крови. Она не связана с Алиевыми, и она любит сложные задачки. — Она знает толк в «грязной» магии и откатах. Вечером позвоню ей.

Я взял Лейлу за плечи. Теперь они были тёплыми.

— А пока — слушай меня внимательно. Ты не отходишь от меня ни на шаг. Ешь всё, что я даю. Даже если это сырое тесто или горелая корка.

— Я буду есть землю, если ты её приготовишь, — серьёзно сказала она. — Ты сейчас меня спас. Я чувствовала, как сердце останавливается.

— Не драматизируй. Землю есть не придётся. У нас по плану киш с беконом. Там калорий хватит, чтобы оживить мумию.

В коридоре послышались шаги и голос Валентина: «Где они? У нас готовность минута! Тесто перестоит!».

— Пора, — я открыл дверь склада. — Вытри лицо, поправь грим. И улыбайся, Лейла. Ты звезда.

Она кивнула. На секунду прижалась щекой к моей руке, которой я держал дверь.

— Спасибо, шеф.

— Сочтёмся, шпионка. Работай.

Мы вышли в коридор. Я шёл и думал о том, что моя кулинарная революция становится всё сложнее. Теперь мне нужно не только накормить город, победить монополиста и построить ресторан, но и не дать своей соведущей умереть от магического истощения прямо в кадре.

Нормальный график для шеф-повара.

— Идём, идём! — поторапливал нас Валентин. — Лейла, ты где пропадала?

— Пудрила носик, — бросила она с улыбкой, в которой снова появился блеск. — И пробовала реквизит. Игорь готовит божественно.

Я встал за стойку, взял в руки нож и подмигнул ей.

— Держись за меня, Лейла. В переносном смысле.

Красная лампа загорелась.

Шоу должно продолжаться. Даже если за кадром веет могильным холодом.

* * *

Студия пустела медленно, как сдувающийся воздушный шар. Уставшие операторы сматывали кабели, осветители гасили софиты, и яркий мир кулинарного шоу снова превращался в тёмный ангар, заставленный фанерой.

Я стоял у стола, вытирая руки бумажным полотенцем. Настроение было странным: смесь эйфории от удачной смены и липкой тревоги за Лейлу. Она ушла в гримёрку первой, едва держась на ногах, но с гордо поднятой головой. Я снова накормил её — на этот раз остатками киша, и она немного ожила. Но это было временное решение, пластырь на открытый перелом.

— Игорь, Светлана, — в дверях павильона возникла секретарша Увалова. Вид у неё был испуганный. — Семён Аркадьевич просит вас зайти. Срочно.

Света, которая как раз паковала сценарии в сумку, напряглась.

— Что там? Опять что-то за рейтинги? Или спонсоры недовольны, что мы мало логотипов показали?

— Не знаю, — прошептала девушка. — Он там… сидит. И молчит. Это страшно, Светлана.

Мы переглянулись. Молчащий Увалов — это действительно аномалия, сравнимая со снегом в июле.

— Идём, — я бросил полотенце в корзину. — Посмотрим, что стряслось у нашего Наполеона.

* * *

В кабинете директора канала царил полумрак. Обычно Увалов