следует за мной? И что значит предсказание из печеньки? Оно для кого? Для меня? Или для Яра, раз именно он прочитал. Или вообще для Милки? Это же её печенье. Нет, явно для кого-то из них. У меня же Колька. Давно не виделись, образ любимого уже не такой ясный, как в первые дни моего пребывания здесь. Пришли. Из парней в комнате только Мир. Спит, отвернувшись к стене. Кладу вещи в изголовье кровати, беру полотенце, пижаму и плед, иду в душевую. Жаль, не успела ещё понежиться в ванне. Хотя здесь тоже вода тёплая. Выключать не хочется. Так и стояла бы до утра, но нельзя. Закручиваю краны, быстро вытираюсь, одеваюсь, укутываюсь в плед, полотенце на голову, выхожу.

— Мир? Ты же спал.

— Почему ты не пришла на колокольню? — спрашивает тувинец.

— Так это ты писал?

— Я.

— Извини. Не догадалась, — корю себя за ошибку. — Разве нельзя было найти другой способ поговорить?

— Нельзя.

Ну да, конечно. Как я могла забыть?

— На колокольне можно. Идём, — Мир разворачивается и громыхает прочь по коридору.

Я борюсь с искушением пойти следом. Но в итоге разум проигрывает. И я, ещё мокрая после душа, бегу за тувинцем, путаясь в концах пледа. Надеюсь, сильно не замёрзну. Сегодня вроде безветренно.

— Ты выбрала город, — сразу говорит Мир, едва мои ноги ступают на площадку на колокольне.

— Да.

— А нужно было выбрать бубнохрам, получить благословение шамана и отправиться домой, — достаточно эмоционально перечисляет он, с укором глядя мне в глаза.

— А что так можно было?

— Нельзя. Но в "Книге тайн" написано так.

— И где её взять, эту книгу? Вдруг там что ещё интересное написано.

— В библиотеке.

— Которая закрыта?

— Которая дома.

— То есть я её не увижу.

— Нельзя, — подтверждает тувинец.

— Мир, ты можешь сразу мне сказать всё, что хотел? Я замёрзла.

— Тогда я лучше покажу, — он обходит меня и спускается.

Иду за ним. Удивительно, но приходим мы в картинную галерею. Останавливаемся у портрета некой леди Ядвиги. Фамилию не успеваю прочитать, Мир отвлекает меня.

— Я покажу тебе мой тайник.

— И за каким портретом вход?

— Вход там, — показывает наверх.

Приплыли.

— И как мы туда попадём? Я не умею летать и по стенам не хожу.

— Залезай мне на плечи, — парень опускается на колено.

— Я не достану, даже если встану тебе на голову. Здесь слишком высоко.

— Просто доверься мне.

Ладно. Делаю, как он сказал.

— Держись крепко и не шевелись. И не ори.

А как не орать, если парень под грохот металла начинает карабкаться по каменной стене между портретами, просовывая пальцы в небольшие и, видимо, известные только ему зазоры кладки. Еле сдерживаюсь, только попискиваю и всё сильнее стискиваю руки. Уже под самое его горло. А ещё эта гиря. Ударяется о стену и отскакивает. Немного, но очень страшно. Тувинец ползёт аккуратно и медленно. Наконец он ставит ногу, свободную от гири, на уголок массивной рамы. Я осторожно выдыхаю. Но не рано ли? Парень продолжает путь, ловко ухватившись за невидимый мне выступ. Резко подтягивается, чуть не ударяя меня головой о потолочную балку. А потом за неё же хватается рукой. Висим. Я беззвучно ору. Тувинец продвигается вперёд, и мы принимаем горизонтальное положение. Если сейчас сорвёмся, я расшибусь в лепёшку. Он ведь окажется сверху. А если я упаду одна... Тоже ничего хорошего. Поэтому на всякий случай держусь ещё крепче. Мир хрипит, но настырно ползёт дальше, как паук по потолку. Упирается ногой с гирей в потолочную балку, ту самую, в которую недавно чуть не впечатал мою светлую голову, всё ещё завернутую в полотенце. Плед-то я уже почти потеряла. Болтается на уголке, зажатый между моим предплечьем и шеей Мира.

Парень ударяет коленом в потолок. Тут же открывается незамеченный мной ранее люк. Он просовывает ногу и цепляется за края руками. Кое-как пролезаем вместе. Плед и полотенце падают на пол.

Только оказавшись наверху, я отпускаю его. Он хрипит и откашливается. С ужасом смотрю на его посиневшее лицо. Дрожу от страха. И от холода. Я ведь осталась практически в одной пижаме. Из тёплого — только сапоги и шерстяная жилетка, от которой мало толку.

— Мир, прости, — подползаю к нему. — Мир.

Похлопываю по спине, глажу, убираю волосы с его лица. Если с ним что-нибудь случится по моей вине, я же здесь окоченею к утру.

— Нельзя, — наконец, отдышавшись, говорит тувинец и отталкивает мою руку.

Ну, значит, всё в порядке. Он просовывает голову вниз, долго так висит, принюхивается, закрывает люк, поднимается. Я осматриваюсь. Помещение узкое и длинное, залито каким-то рассеянным светом сквозь окна в треугольной крыше. Тувинец молча снимает с себя меховую жилетку и отдаёт мне. Вовремя. Затем он берёт в руки свою гирю и идёт, согнувшись, вглубь помещения. Я за ним. В дальнем углу открывает люк в полу. Ну нет, я больше на нём не поеду.

— Это мой тайник, — говорит он. — А там, — кивает вверх, — выход на крышу колокольни.

— Я надеюсь, мы туда не полезем, — пытаюсь по взгляду предугадать намерения тувинца.

— Нет, — отвечает он.

— Нельзя?

Смотрит в глаза.

— Рано. Нужна гроза.

— Знаешь, я, конечно, ещё не совсем разобралась в премудростях этого мира, но выходить на крышу в грозу я точно не намерена. Это опасно. Разряд молнии может убить.

— Свет благословенный, — туманно произносит Мир и поднимает взгляд к потолку.

Я тоже смотрю, но ничего нового не вижу.

— И что ты там хотел мне показать?

— Не там, — встречаемся глазами. — Тут, — опускает взгляд, смотрит в угол.

В углу тоже ничего интересного я не замечаю.

И тут тувинец достаёт из сапога кинжал. Я машинально пячусь назад. Помню ещё нападение Яра, как мне было страшно тогда. Но нет, парень и не думает угрожать мне. Он просто подцепляет только ему известный камень в кладке под люком, и взору открывается углубление размером с небольшой сундук. Такой был у моей прабабушки. Мир начинает вытаскивать из тайника какие-то провода, проволочки, болтики и винтики, календарики, шестерёнки, блокнот, разделочную доску, складной нож, шёлковый платок, карандаш, маркеры, авторучку, ластик, степлер. В общем, всякий хлам, среди которого я замечаю