адрес. Они обязательно придут и украдут у нас что-нибудь. Ты бездомная?

— Конечно, бездомная. Если бы у меня был дом, разве я пришла бы сюда?

Девочка встает и начинает прилаживать доску обратно. Очевидно, ее интересовал только танцор. Анна спешит на помощь.

— Бабушка не любит, когда я лезу к сиротам, — объясняет она. — Но мы всë равно иногда играем со Стешкой, ее-то ничему не учат.

— Обидно, наверное.

— Она надысь так ревела, что обещалась до крови зарезать Евдокию Петровну. А что, Стешке уже десять. Она знаете какая смелая? Говорит, если из нее тоже не сделают даму, подожжет этот… — тут глаза девочки округляются.

Из приюта выходит статная крупная старуха и подозрительно крутит во все стороны головой.

— Бабушка, — пугается девочка и стрелой несется к ней.

Напрасно Анна пытается разглядеть лицо старухи, та слишком далеко.

Прохоров велел не слишком досаждать здешним обитателям расспросами, а просто оглядеться. Значит ли это, что она сделала достаточно?

Девочка, ставшая соучастницей проказы с заборной доской, вряд ли доложит о разговоре бабушке. Впрочем, ребенок бесхитростен и прямодушен, может, и до грымзы доберутся слухи, что новенькая совала свой нос в приютские дела.

А кто бы не совал? Ведь страшно в незнакомом месте.

Анна не решается дальше бродить по двору, возвращается в женский дом, садится на свою кровать и послушно ждет Тихона.

* * *

Его долго нет, и глаза после бессонной ночи слипаются, голова тяжелеет. Анна позволяет себе лечь, чужая фуфайка пахнет дурно, в комнатах гуляют сквозняки. Хоть бы без блох обошлось…

Во сне переодеванный князь жонглирует куклами, они то и дело выпадают из его рук…

— Ты, что ль, тут новенькая? — раздается хриплое.

Анна вздрагивает и просыпается, поспешно садится, не сводя глаз с угрюмого детины, нависающего над ней. Морда у него злодейского вида, а кулаки пудовые.

— Я Аня, — чуть заискивающе лепечет она.

Он усмехается, обнажая кривые желтые зубы:

— Горазда ты дрыхнуть… Нешто совесть чиста?

— А ты тоже священник? — огрызается она, моментально ощетиниваясь. — Тебе велено проводить и заплатить, а не в душу лезть.

Он прищуривается недобро, но Анна твердо выдерживает этот взгляд.

— Каторгой спесь не пришибло, так наша богадельня собьет, — бурчит он. — Из благородных?

— Была когда-то, — она встает. — А теперь считай что пустое место.

— Благородные тут редкие птицы, — он с нарочитым презрением сплевывает на чистый пол.

— В это сложно поверить.

— Ты тут не умничай, — свирепеет Тихон. — По дороге статьи распишешь, как на духу. Посмотрим, за что тебя караваном отправили…

Анна поднимается, тянется за сумкой, но Тихон цыкает на нее:

— Здесь оставь.

Вот же — вроде и не нужна ей такая память о каторге, а всë равно отчего-то жаль прощаться с привычной ветошью.

— Ты правда живешь на Вяземской лавре? — хмуро спрашивает он, когда они выходят из женского дома.

— Правда.

— Опасное местечко, а? В такую дыру разумные бабы не лезут. Благородная она…

Анна идет вслед за Тихоном и надеется, что все как-нибудь обойдется.

Глава 02

Больше всего Анна боится, что не найдет сходу нужный ей флигель, — на Вяземке ей прежде бывать не доводилось. Это воистину лабиринт из домов-колодцев с переходами и тупиками.

Она проходит под двумя арками Полторацкого переулка и выходит на пустырь, который со всех сторон подпирают глухие стены. Шаги Тихона за спиной тяжелые, неотвратимые.

Прохоров велел ей искать Тряпичный флигель — его легко узнать по пестрым тканям, которые сушатся на веревках в любое время года. «Это самая яркая примета, — сказал он, — вы не пропустите». А Анна подумала, что он слишком хлопочет, — она же идет в странноприимный дом, а не в притон, кому понадобится за ней следить.

И вот она здесь, под конвоем, и старый сыщик с его манерой думать наперед кажется ей единственной надеждой. Да полноте, ведь не позволит Архаров ей сгинуть безвозвратно под неусыпным бдением грымзы Аграфены!

И всë же тревожно.

Она неуверенно берет правее и выходит к длинному двухэтажному дому, во дворе его тянутся веревки с застывшими на морозе тряпками. От облегчения слезы выступают на глазах, но это еще половина пути.

Дверь открыта, и на мгновение Анна слепнет, оказавшись на узкой темной лестнице безо всяких перил. Ступени прогибаются под весом Тихона, который поднимается следом.

Они оказываются в длинной квартире, где потолки нависают так низко, что вот-вот упадут на голову. Нары перемешены с кроватями, посредине — длинный трапезный стол. Стены богато украшены: ржавыми подковами, нарядными коробками от конфет, искусственными цветами то ли с кладбищ, а то ли со шляпок, и прочей бесполезной ерундой.

Анна отводит глаза от бесформенных тел на нарах, надеясь, что по крайней мере все они живы. В дальнем углу у окна — скрючившаяся над шитьем старуха.

На мгновение забывается, какое имя назвал Прохоров: Прасковья? Нет, это была модистка. Степанида?.. Вроде как не то. На уме вертится только отчество, и Анна торопливо спасается им:

— Савельевна!

— И чего орешь, — ворчит старуха. — Ба! Ухажера себе завела, девка?

— Она уходит со мной, — заговаривает Тихон низко и угрожающе.

— Долг — пятьдесят копеек, — скрипит Савельевна.

— Двадцать! — возмущенно спорит Анна.

Старуха с неожиданным проворством приближается к ним и хлестко лупит ее рушником по груди:

— А кто мою краюху вчера сожрал? А кто мои пуговицы спер?

— Да сдались мне ваши пуговицы, — Анна пытается укрыться за Тихоном, а он и не вмешивается, ухмыляется только.

Под жадным взглядом старухи он отсчитывает ровно двадцать копеек, и та шипит от злости, не боится такого громилы, отчаянно торгуется.

Тревога перерастает в настоящий ужас: а дальше что? Неужели придется возвращаться со своим конвоиром в богадельню? И не сбежать в этой тесноте, не спрятаться.

Анна бессильно прислоняется к стене, понимая, что и шага обратно не ступит. Прохоров переоценил ее: этот день вымотал ее до предела, и оставаться в чужой личине еще ночь она просто не сможет.

Мастерская кажется тихой, надежной и такой желанной гаванью.

И в это мгновение — судьбоносным грохотом — внизу звучат множественные сапоги с тяжелыми набойками.

Старуха проворно прячет деньги в кулаке и возвращается к шитью, прислушивается, замечает меланхолично:

— Облава, наверное. Всё касатики носятся, всё