«Восхищаюсь твоей рачительностью и мудростью. Но позволю себе маленький совет. Ты бы еще сапоги с покойного снял. Хорошие сапоги, новые. Если помыть, еще пару лет относить можно». Вот как нужно было сказать! Вот как. Троллий хер, ну почему всегда… Хотя стоп. Фульнир наверняка опять свою вечную песню про бережливость заведет. А значит, можно будет ввернуть шуточку, и очень даже кстати.

Еще сильнее воодушевившись, Торвальд оглянулся на Иву. Та ответила удивленным взглядом, не понимая причин его внезапного ликования. И хорошо, в общем, что не понимая. Очень уж глупое это было ликование. Мелочное, злое и детское.

Но выкуси, Фульнир! Не можешь достойно вести себя – не получишь достойного обращения в ответ. Вот так-то! Выкуси, мудень!

Глава 18. О мести, иглах и жадности

Чужачку Ингвар, конечно, заметил, но отдельного приветствия не удостоил, только небрежно кивнул. Торвальд хотел было представить Иву, объяснить, что это именно она упокоила Лейви, – но вовремя сообразил: Ингвар наверняка это понял. Не так уж много разъезжает по Грейфьялю женщин из пришлых, а уж в компании Торвальда – так вообще одна. Совершенно конкретная. А значит, здороваться Ингвар не захотел принципиально. Ревность, видать, заела.

Ну и хрен с тобой. Ревнуй не ревнуй, а Лейви мы упокоили!

Неспешно, скупыми значительными движениями Ингвар начал раскладывать на столе свое жреческое барахло – веревку из волоса черной кобылы, травы, кинжал с тонкой, неухватистой рукоятью, на обухе которой поблескивала черным глазом тонкой работы голова ворона. Туда же отправились и настоящие вороньи черепа – легкие, трескучие, они покатились по столу, словно выброшенные из кулака кубики с рунами. Повесив на крючок дорогой, рысью подбитый плащ, Ингвар выгнул ладони, хрустнув суставами, и глубоко вдохнул тяжелый, спертый воздух.

– Принесите больше огня, – бросил он, и служанка умчалась в полумрак дома. Через некоторое время там забрезжили золотые искры, стремительно приближаясь. Молча, быстрыми испуганными движениями женщины расставили на столе и на лавках плошки, наполненные жиром. В них плавали, покачиваясь, фитили, на кончиках которых, словно цветы на стеблях, покачивались, мерцая, огни.

Аста, мать Хагни, наблюдала за их суетой с тяжелым отрешенным равнодушием. Ее руки, темные, жесткие руки мерно и безостановочно поглаживали вышивку, тянущуюся по подолу хагерока. Словно она на ощупь хотела угадать узор.

Ингвар бросил щепотку трав в один светильник, щепотку – в другой, одобрительно кивнул взлетевшим к потолку искрам и затянул упокойную песнь. Для тех мертвецов, которые обижены на живых и будут им мстить.

Женщины подхватили, покачиваясь в такт, сначала тихо и неуверенно, потом сильнее. Вместе с искрами и дымом к потолку летели восхваления подвигов умершего – чтобы покойник, услышав столь обильные похвалы, умягчился сердцем и отказался от мести. Перечисление имущества, которое положат к нему в могилу – чтобы покойник знал, что в другом мире он будет богат и славен. Слова любви и почтения – чтобы покойник знал, что оплакивают его искренне, с болью в сердце.

И клятвы мести. Чтобы покойник не попытался отомстить сам.

Ингвар взывал к богам, славил отца Отана и мать Фрьогун, могучего Торора, покровителя воинов, и справедливого Горхуда, а более всех – неумолимую Хелль. Женщины подхватывали, повторяли эти имена, и они рассыпались по комнате, тяжелые и твердые, как морская галька. Время от времени Ингвар поглядывал на Асту – сначала выжидающе, потом укоризненно. Наконец кивнул ближайшей служанке, высокой полной женщине в застиранном чепце. Она отошла в сторону, склонилась и что-то прошептала Асте на ухо. Та кивнула, встала – неуверенно, словно разбуженная ото сна. Несколько раз она попыталась вступить в хор, но сбивалась, путалась, замолкала, и наконец Ингвар, неодобрительно покачав головой, жестом разрешил ей вернуться на лавку. Там Аста и осталась, неподвижная, словно статуя. Только шевелились беззвучно губы на бледном узком лице. Торвальд попытался разобрать слова, но так и не понял, поет она или просто говорит с умершим сыном.

Второе, если задуматься, тоже неплохо. Что может успокоить разгневанную душу лучше, чем слова матери?

Поднеся к светильнику пучок трав, Ингвар поджег его и пошел посолонь вокруг покойника, окуривая его горьким прозрачным дымом.

– Да обратится обида твоя на врага твоего, да обрушится гнев твой на убийцу твоего. Не знать ему покоя ни на земле, ни на воде, ни в доме, ни в лесу, ни под светом солнца, ни во тьме ночи…

Отбросив в сторону догоревшие до пальцев травы, Ингвар поджег новые. Теперь он шел противосолонь и жестами словно обмахивал лежащее на лавке тело.

– Отчим твой отомстит за тебя, братья названые отомстят за тебя, друзья верные отомстят за тебя. Будет он волком в чаще рыскать, будет куропаткой в поле таиться, рыбой в море нырнет, птицей в небо взлетит. Не найдет он убежища, не найдет прощения, умрет смертью злой и после смерти не обретет покоя. Жди его в царстве Хелль, пронзи копьем, разруби мечом, пусть Горхуд засвидетельствует твою победу, пусть Хелль низвергнет его во тьму и холод…

Ива дернула Торвальда за куртку, и он чуть было не вскрикнул от неожиданности, грубо вырванный из ритма песни, мерного, словно удары волн о скалы.

– Зачем он требует, чтобы покойник мстил? Я думала, он будет успокаивать разгневанный дух.

– Так он и успокаивает.

– Требованиями мести?

– Не требованиями. Обещаниями. Покойник в любом случае будет злиться. Поэтому следует объяснить ему, что злиться нужно не на всех живых, а только лишь на убийцу. Ингвар обещает, что мы выследим преступника и убьем его. И тогда Хагни сможет отомстить за свою смерть, вызвав обидчика на поединок в царстве Хелль.

– А если не выследите? Что тогда?

– Да ничего. В любом случае убийца помрет, рано или поздно. Вот тут-то его Хагни и прихватит.

– Высокий у вас горизонт планирования, – в голосе Ивы звучало искреннее уважение. – Даже на посмертие распространяется.

Тем временем Ингвар, отложив уже третий догоревший пучок травы, взял со стола мешочек и вытряхнул оттуда пучок длинных крепких игл. По-хорошему теперь с покойника нужно было снимать сапоги, но Торвальд подозревал, что снимутся они вместе со ступнями. Ингвар, видимо, думал так же. Тяжело, с заметным усилием он вогнал первую иглу в стопу мертвеца, прошептал заклинание, вогнал вторую, потом третью. Фульнир, наблюдая за ним, так морщился и сжимал зубы, словно эти иголки ему в задницу тыкали, а не покойнику в ноги.

Ну, можно сказать. Даже одна такая игла – толстая, прочная, длинная – стоит немало. А тут целых три! Только в одну ногу! А ног,