Фокс сходил на ладье со Стейнаром в Медвежий – один, без Ская. Хотел присмотреться, понять – что ж такое о колдунах рассказывают… На медвежьего ярла глянуть хотел, даже торговую надобность выдумал. Прикинулся, стало быть, торговцем из Янгорра. Альдебар отказал во встрече чужеземцу. Может, аргшетрону не отказал бы – а что там какой-то купчишка! Фокс, впрочем, опечалился совсем слегка – он умел складно врать, да только, Йэстен-Фокс задумался над этим, лишь получив отказ – получилось бы у него обмануть словами взгляд бывалого воина? Стейнар советовал еще когда не обольщаться – ты, говорит, сидишь и ходишь, дышишь и смотришь как привычный к седлу, мечу и луку со стрелами. Купец же из тебя…

Да. Никакой, верно – легко согласился он.

Среди трорргов старался держаться неприметно, разыгрывал нарочно чужака, не прятал удивления и, скорее всего, переиграл лишнего. Отчего бы тогда на торжише поймала его древняя старуха, и, насмешливо хехекая, как болотная тролльша, сказала, ткнув ему пальцем в грудь:

– Ты, малыш, стараешься казаться, да негодно делаешь. В ладонях до сих пор древнее золото звенит, в косе ветер полощет – выше облаков нахватанный, а туда же! Куда гривну дел, а?

– Конунгу в дар поднес, – растерявшись, брякнул Фокс.

Взглянул на старуху – белые, белей сметаны косы и темное, как из мореного дуба резаное, лицо, да и руки такие же, только пальцы от возраста не узловатые, а гладкие и гибкие, хоть и суше птичьих лапок. И глаза адамантовым блеском из-под косматых бровей горят. Окинул взглядом и наряд ее и сообразил: шаманка.

– Конунгу? Конунгу можно. Он хороший человек. Сильный. На добро сделал. Видимо, не дурачок ты, торопливый вот только…

– Бабуль, не выдавай, – шепотом попросил Фокс, перебивая.

Старуха рассмеялась – не каркающе и не надтреснуто, а молодо, звонко:

– Какая я тебе бабуля! Щегол! Я – Бъярка, запомни. Меня даже внуки только по имени зовут, ясно?

– Ясно, – низко поклонился Фокс, про себя умоляя: только бы старуха не донесла ярлу! Впрочем, они ж с ярлом не в ладах, кажется?

Хотел спросить у Бъярки хотя бы совета – да как голову поднял, глядь, а шаманки и след простыл.

Стейнар на рассказанное только головой покачал – шаманов не враз поймешь, что они сказать хотели. Всадник, поболтавшись еще с седмицу по торжищу, так и не встретил старуху снова – да и нового больше ничего не узнал. Засобирался обратно, в Скарбор.

Возвращался Фокс с ладьей Ингвара. Встретил там Квига и Кулле – братья выбрали себе море, и были здесь, средь этих горечью и белой солью оседающих всюду холодных брызг, индиговых и серо-стальных перекатов волн, черных от смолы канатов, да под широким квадратным парусом, как дома. Точно в волне родились – кажется, так про таких говорили? Как точно-то подмечено! Не лесом, не горами, не стрельбой и искусством меча братья были увлечены – морем. Солью и синью, ветром и водой. Меч, впрочем, тоже держать не худо выучились вовсе – Фокс помнил, Квиг силен, а Кулле вынослив и хитер, да. На загляденье новые мужи снерргов, в общем. Кто помладше, так и вовсе равняются на них, и это славно. Пример из них входил недурной, прямо скажем. Хъялти-малец с завистью смотрел на братьев, провожая в походы или встречая, вот как нынче – а как Йэстен приметил это, так и смекнул: тот Хъялти тоже из «рожденных в волне». И эта судьба его возьмет в свой срок – просто тот еще об этом не знает. Хлопнул всадник парня по плечу, сходя на берег, и сказал:

– Не завидуй, Хъялле17. И тебе будет время и корабль. Будет, верь – я знаю точно!

Тот лишь хмыкнул – да запомнил. И то сказать – неполную дюжину-то зим уже имел за плечами паренек. Поди не запомни… только оглянешься, вот она, твоя пора доказывать, что взрослый муж, а не дитя. Впрочем, сейчас ему те же Квиг, Кулле и Йэстен казались недосягаемыми: их мир был миром взрослых, а его – еще миром детей. Это только кажется – четыре оборота каких-то. Пропасть в пол-жизни, когда тебе меньше дюжины зим! Фокс улыбался сам себе – не мог поверить, что сам был таким не так уж и давно. Да что там – еще до грозы в небе над Кортуанском не так уж и отличался от этого мальчишки. А время и правда летит – едва успевай считать рассветы и закаты.

Осень сменила лето – вторая осень в северных землях показалась Фоксу слаще первой: чувствовал радость, как от приезда долгожданного гостя, и тишину внутри. Тишина же царила и снаружи – удивительная. Ни Квигу с Кулле, ни кому-то другому из его товарищей по посвящению не пришлось брать оружие по поводу серьезнее, чем отогнать вора или сразить зверя. Даже в море сделалось спокойнее: то ли у загадочных «рэвов» – этак горскунский люд, весь, какой только встретить успел Фокс называл разбойников с крайморского берега – что-то свое приключилось, то ли ушли в этот раз южный путь щипать, неизвестно.

Слово «рэв» значило «ворон» – и те разбойники, как сумел сообразить Фокс, были в общем-то тоже горскунского рода. Снеррги считали, что собрались там всякие побродяги, разбойники да отребье, и основали пиратскую вольницу на берегу, где иной народ не живет – что же, может, так и было.

Тот поход случмлся по осени уже – но до заморозков.

Когда накатила рыжина на листву, разошлась пылающей ржавчиной по лесам, вспыхнула, как факел, в осинниках, брусничным соком облила клены и ясени, и засыпала бронзой дубы, оставив бархатно зеленеть только ели да сосны – Йэстен поразился, как быстро летит время.

В летнюю пору он и не вспоминал, что пробыл в каранской земле почти год – а вторая осень этих мет напомнила: да, оборот миновал. Вторая зима уже идет с год, от холодного моря – не успеешь оглянуться, как вытянутся белые снеговые языки с вершин гор вниз, в долину, точно троллевы бороды, долгие, инеем поросшие.

Так и вышло – осень пролетела, как один долгий день. Вот отсобирали последнюю чернику, на равноденствие осеннее напекли пирогов с нею, наварили впрок густого, терпкого пива, накоптили-навялили всякой дичи, мелкой и крупной. Запекали на особый праздник, именуемый горскунцами «Зимние Ночи», все хозяйки жирных гусей, начиненных шалфеем и луком – Фокса к застолью в тот раз позвали в дом Хакона. Из всех друзей вильманговых Хакон женился раньше всех, дом у него был крепок, хозяйство – большое. Зимние Ночи отмечали без большого размаха, но добрых полдюжины вечеров – считалось, что с каждым все холоднее становится, и по завершению шестого окончательно завершается теплый и светлый сезон, и приходит зимняя пора. Йэстен-Фокс припомнил эти дни прошлого года, проведенные в Большом доме, и тогда он еще не знал толком, что празднуют-то – но жареных гусей запомнил. Вкусно, хотя непривычно – южные, привозные пряности в пищу снеррги добавляли скупо, только душистых трав не жалели.

Впрочем, плотному птичьему мясу, протомленному в печи так долго, что волоконца сами отставали от кости, никаких особых приправ не требовалось. Фокс уплетал гуся, черпал подливку ломтем хлеба и запивал темным пивом угощение, ничуть не отставая от друзей-северян.

Скай терзал полупропеченную козлятину – драконы, как ни удивительно, больше любили мясо слегка поджаренное, но обильно сочащееся красным соком, и когда могли себе позволить роскошества, лакомились именно им, хотя есть могли вообще все.

Гусиными крыльями деликатно похрустывала рядом Айенга – на пиры, где гостей много, она ходить не любила – как понял Фокс, все из-за давнего происшествия… о котором он так и не спросил – и не спросит уже, наверное. Ведь снеррги и его наставница и подруга помирились? Вот и нечего ворошить. Все шло мирно, уютное тепло накатывало с каждым глотком и каждым ломтем яства, с каждой шуткой и песней – разве может быть в мире что-то плохое вот прямо сейчас?

Так бы те Зимние Ночи и прошли спокойно – но накануне шестого вечера всех их – и Хакона, и гостей его – позвали в Дом, к столу конунга. Необычного в этом ничего не было – разве что позвать надумали под самый конец, а не сразу… как оказалось, тому была причина.

И конечно, северяне, как это у них водится, не сказали