он просил милости – расстрела или повешения, однако по законам военного времени был принужден съесть приготовленный обед. Вторым стал казачок-вестовой, которому агенты империи обещали чин полковника гвардии и даже показали каракулевую папаху, сшитую по размеру его глупой пятнадцатилетней головы, – он должен был подложить в паланкин Надежды Мира часовую мину, и только детское легкомыслие разрушило планы имперской разведки: заигравшись со штабным щенком, казачок был в клочья разорван адской машиной. С тех пор шпионами, иссечёнными в кровь нагайками, – по приказу адъютанта, а ныне начальника штаба восставших армий, – для устрашения гасили негашёную известь. Среди приближённых Матери больше не отыскалось предателей, поэтому третьим стал парламентёр – высокий чин империи, под важным мундиром, как мумия холстом, спелёнутый пластиковой взрывчаткой. Его дивизия была разгромлена сводными силами повстанцев; те, кто, на беду свою, выжил, попали в жуткий плен к волосатым женщинам – чудом спасся он один. Дабы смыть позор и кровью подвига воскресить честь, он вызвался стать смертником. Парламентёр явился перед Надеждой Мира с гордо поднятой головой и, дерзко глядя в её горизонтальные зрачки, сказал:

– Сегодня империя победит тебя, а сиротой твой сброд не выстоит и суток.

– Меня нельзя победить, – рассудила Мать, – мною движет любовь.

И все семь хронистов объективно отметили в своих записях, как в тот же миг из брюк парламентёра, расплавленная её словами, вытекла на землю взрывчатка.

Но смертник был помилован.

– Иди и скажи Отцу, что переговоров не будет, пока я не увижу над Москвой флаги, – отпуская посрамлённого врага, велела Надежда Мира.

– Какие флаги? – не понял парламентёр.

– Дурак, – сказала Мать. – Флаги могут быть любого цвета, лишь бы они были белые.

После того как огненный жёрнов сжёг строптивый Воронеж, западные провинции нарушили нейтралитет. Империя задыхалась. Уже витали в воздухе тугие гнилостные миазмы, веяло дыханием роскошной помойки, где заячьи потроха и тропические очистки свидетельствуют о кончине праздника, – империя разлагалась, как труп морского чудовища, выброшенного на берег и накрывшего тушей полконтинента. А когда, устрашённые бесславной судьбой упрямых, сдались Рязань, Калуга и Тула, противник начал целыми полками переходить на сторону Матери и Надежды Мира. Оскал чудовища был мёртвый, глаза его клевали птицы.

Однажды, когда в городской управе Серпухова Надежда Мира предавалась ночным размышлениям о странностях любви, дающей в сердцах людей и гибельные, и живительные всходы, её по телефону вызвал Кремль.

– Что тебе нужно? – спросил министр войны, и голос в трубке заставил трепетать иссохшую душу Матери.

– Я люблю тебя, – сказала Надежда Мира, внимая коварному предательству ночи, выворачивающему человека слезами наружу.

– Мне казалось, что, проникнув во все твои гроты, закутки и лазы, я узнал тебя, – хрустел фундуком министр войны. – Но я тебя не знаю. Что тебе нужно?

– Я люблю тебя, – повторила Надежда Мира, – и пусть любви моей ужасаются небеса и глина, из которой слеплены люди.

На следующий день нагруженные бомбами самолёты повстанцев вместо Москвы увидели ромашковое поле – столица была усыпана белыми полотнищами. Ещё через день в алом, с неистребимым звериным запахом войлочном шатре, раскинутом на свежескошенном поле, Надежда Мира принимала министров и генералов империи, с достоинством просящих унизительного мира. Наделив их скорбными полномочиями, Отец Империи со своим приёмным сыном ждали вестей в Кремле. Надежда Мира, которой месть не отравила кровь гремучим ядом безумия, неумолимо следовала слову: она не возжелала всей державы и наказания властителю – она капризно провела по карте драгоценным перстнем, каких имела теперь без счёта, и поделила страну на своё и чужое. Так был заключён мир. И когда на документ легли последние подписи, огненное колесо, повторяя движение перстня, выжгло на земле незаживающий след, начав его в прибрежных беломорских болотах и, описав своенравную дугу через Смоленск и Курск, доведя до кишащих комарами камышей волжской дельты. Здесь жёрнов с шипением и свистом, весь в белых облаках горячего пара погрузился в Каспий. Рыбаки разделённой империи ждали, когда в гигантском котле закипит вселенская уха, но море невозмутимо осталось морем.

Веря, что исполнение судьбы теперь неотвратимо, Мать воцарилась в Гесперии – Восток остался Отцу. Город, живший в детских мечтах Надежды Мира, город, возрождённый как столица Запада, из кедра и дуба, которым позже следовало преобразиться в карельский гранит и бронзу, воздвиг для встречи победителей триумфальные ворота. В день торжественного въезда Матери на улицах раздавали пиво и лимонад, блины и сосиски, воздушные шары, блестящие фольгой раскидаи и гротескные шоколадные фигурки: повстанец вонзает штык в вялое пузо Отца Империи. Два дня без перерыва, словно конвейер на фабрике игрушек, шла под триумфальными воротами нагруженная трофеями армия, два дня зеваки не смыкали жадных глаз, и глаза их не могли насытиться.

Во исполнение договора и в знак нерушимости выжженной границы разделённая надвое империя обменялась почётными заложниками. Мать потребовала к себе белоснежного генерала, посмевшего пренебречь её любовью, а взамен отдала бывшего адъютанта, произведённого в маршалы за то, что он первым разглядел в ничтожной Клюкве Надежду Мира. Мать не желала мести, помыслы её были прозрачны и до странного робки: она хотела вновь напоить своё сердце тем восторгом и чувственным великолепием, каким оно переполнялось в дни её сладкого заточения в населённом жуками и бабочками серале министра войны, – полководцы Надежды Мира не знали, что, талантливо уничтожая города и армии, они трудились единственно ради обретения ею этой утраченной витальной полноты. Однако, когда Мать, не сдерживая жёлтого света в глазах, среди слегка развязной зелени внутреннего сада Зимнего дворца официально принимала заложника, она тревожно осознала, что вновь способна читать его судьбу, – пока она свивала долгую петлю, желая вновь стать счастливой наложницей, любовь тишком, не прощаясь, вышла из её крови. Ни одна жилка не дрогнула на лице Матери и Надежды Мира, пока она пела песню, слова которой незвано, сами по себе слетали на её губы, не оставляя за собой памяти, как исполненные водою на бумаге письмена.

– Из меня любовь выходит жаркой вытяжкой из крови, – с пугающей отстранённостью, тихо и угрюмо пела Мать, – оставляя в жилах жидкий, дрёму тешащий бульон, забирая глаз свеченье, дрожь из тела и проклятья каждой, ставшей нашей, ночи: не кончайся, слышишь, дура! Из меня любовь выходит, забирая подчистую всё твоё былое чудо, оставляя то, что было от меня любовью скрыто, – на зубах твоих щербинку, след гуся у глаз остылых и надменную улыбку: надоела, что, не видишь? Из меня любовь выходит, искромсав меня, как урка, раскатав меня по брёвнам, как горелую избушку… Что тебе сказать, любимый? Уходи к чертям собачьим! Уходи! Беги, не видишь