Потому что её отец боится чувствовать.

Потому что её мачеха – стерва, которая ненавидит детей.

Потому что слуги боятся перечить.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Лиса, – ответила девушка, и тут же исправилась: – Элисса, миледи.

– Слушай меня внимательно, Элисса. – Я говорила тихо, но чётко, как с особо запуганным автором, который принес шедевр на пятистах листах и боится дышать. – Сейчас ты поднимешься в детскую, заберёшь этот поднос, спустишься на кухню и попросишь повара приготовить что-нибудь горячее. Суп. Что угодно жидкое и теплое. И какао. У вас есть какао? Ну, горячее молоко с мёдом? Или что там дети пьют?

– Миледи, – Элисса часто заморгала, – но милорд...

– Милорд будет в восторге, когда узнает, что его дочь наконец-то поела, – отрезала я. – Если спросит – скажи, что это я приказала. Всё поняла?

– Да, миледи.

– Тогда бегом. А я пока навещу леди Айлин.

Элисса рванула вниз по лестнице так, будто за ней гнались все демоны Аркталии. Я проводила её взглядом и пошла дальше.

Что ты делаешь, Ира? Ты же должна притворяться стервой, а не спасать чужих детей.

Но ведь я редактор. Моя работа – исправлять чужие ошибки. А этот сюжет нуждается в срочной правке.

Третий этаж. Лестница направо. Дверь в детскую была приоткрыта.

Я толкнула её и вошла.

Глава 3. Девочка

Комната была круглой, маленькой и ледяной.

Камин не горел. Вообще. Серая каменная пасть, в которой даже угли давно остыли. Воздух здесь был таким плотным и холодным, что, казалось, его можно резать ножом. На кровати, сжавшись в комочек под тонким шерстяным одеялом, которое совсем не грело, сидела девочка.

Светловолосая. Худая. Такая худая, что ключицы выпирали под выцветшим платьем.

Огромные голубые глаза – папины, между прочим, те же прозрачные льдинки, – в которых застыло столько обреченности, сколько не должно быть у взрослого человека, не то что у пятилетнего ребёнка.

Увидев меня, она вжалась в подушку. Буквально вжалась, будто хотела провалиться сквозь перину, кровать, каменный пол – куда угодно, лишь бы подальше от меня.

– Не бейте меня, – прошептала она одними губами, даже не голосом, а выдохом. – Я больше не буду. Я ничего не буду.

У меня внутри что-то оборвалось. Рухнуло в пропасть.

Вот она – та самая «плоская» жертва из книги, описанная парой строк для галочки.

Вот она – реальная девочка, которой проморозили не только комнату, но и сердце.

Гнев – горячий, праведный, совсем нездешний – полыхнул где-то в груди.

Чтоб ты провалился, Кайлэн, со своей драконьей безопасностью!

Но гнев я спрятала поглубже. Сейчас здесь нельзя было пугать ребенка ещё больше.

Я медленно прошла внутрь, стараясь не делать резких движений. Мои сапожки с каблуками цокали по камню слишком громко. Чёрт. Я скинула их прямо у порога и сделала ещё шаг босиком. Холодный пол обжёг ступни, но зато стало тихо.

Я опустилась на корточки рядом с кроватью, чтобы быть с ней на одном уровне. В книгах я читала когда-то, что это помогает ребёнку не бояться. Надеюсь, в этом мире та же психология.

– Айлин, – сказала я тихо и попыталась улыбнуться.

Губы слушались плохо, дрожали – похоже, настоящая Ирма улыбалась редко и совсем иначе, растягивая губы в хищной усмешке. Моя улыбка вышла кривой, но искренней.

– Слушай, у меня к тебе предложение. – Я говорила с ней как с равной, без сюсюканья. – Через десять минут придёт служанка и принесёт тебе горячий обед. Ты поешь. А после мы найдем комнату потеплее. Договорились?

Она смотрела на меня так, будто я заговорила на древнекитайском. Зрачки её расширились, и в них заплескалось такое дикое, недоверчивое удивление, что у меня защемило сердце. Потом удивление сменилось недоверием. Она ждала подвоха.

– А папа знает? – спросила она, и голосок её дрогнул.

Я мысленно выругалась. Папа . Этот бесчувственный чурбан, который запер родную дочь в ледяной башне и делает вид, что так и надо.

– А папа у нас большой мальчик, – ответила я, и в мой голос всё же просочилась злость на него. – Он переживёт как-нибудь.

Я протянула руку и осторожно поправила съехавшее с кровати одеяло, подтянула его к самому подбородку девочки. Айлин вздрогнула, но не отшатнулась. Просто смотрела на меня своими огромными глазищами, и в них появилось что-то новое, робкое, похожее на надежду. Искорка, которую любой неосторожный сквозняк мог задуть навсегда.

Это было даже страшнее, чем её прежний страх. Потому что надежду обмануть – проще простого. А я не хотела быть той, кто её обманет.

– Ты... вы... – Она запнулась, не зная, как обращаться ко мне. В книге Ирма требовала называть себя «миледи» и плевать хотела на фамильярности.

– Зови меня Ира, – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Моё имя, моё настоящее, единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. – То есть... Ирма. Но можно просто Ира. Когда никто не слышит.

Айлин часто заморгала, переваривая информацию. А я вдруг поймала себя на мысли, что мне и правда важно, чтобы она знала. Чтобы хоть один человек в этом промёрзшем мире знал меня настоящую.

В этот момент дверь скрипнула, и в проеме появилась запыхавшаяся Элисса с подносом, от которого шёл пар. Настоящий, густой, аппетитный пар.

– Миледи, я... я всё сделала, как вы велели, повар сначала ругался, но я сказала, что это ваш приказ, и он...

– Поставь сюда, – перебила я её, освобождая место на маленьком столике у кровати. Запах бульона заполнил комнату, смешиваясь с затхлым холодом. – И можешь идти. Спасибо, Элисса.

Служанка вытаращилась на меня так, будто я поблагодарила её за явку с повинной на казнь, и пулей вылетела за дверь, даже не присев в реверансе.

На подносе обнаружилась тарелка с золотистым мясным бульоном, в котором плавали кусочки моркови и зелени, ломоть белого, ещё тёплого хлеба и кружка с чем-то тёмным и сладким. Какао. Или его местный аналог. Пар над кружкой завивался аппетитными колечками.

– Давай-ка, – я придвинула стул к столику и взяла ложку. – Сначала суп. Потом разговоры.

Айлин послушно, как кукла, села ровнее и взяла ложку. Ела она жадно, быстро, но старалась делать это аккуратно, будто боялась, что еду отнимут, если она заляпает скатерть