сами того не ведая, годами спасали меня, я оказалась в неоплатном долгу перед вами. Вот почему я остаюсь здесь. Я могла бы сдаться и просто исчезнуть — могла бы вернуться назад, когда жизнь была бы намного проще и не такой одинокой. Наконец-то я стала той, кто спасает вас, возвращает вам все, что вы дали мне, несмотря на ваши довольно резкие протесты, поэтому я остаюсь.

Некоторое время никто ничего не говорит. Это не первый раз, когда я пытаюсь обнажить свое сердце и душу, а потом они сразу же бросают мне в лицо осколки этого.

Странно, но я благодарна следующему птицезмею, который появляется, чтобы рассеять неловкое напряжение, окружающее нас. Он вырывается наружу, снова проходя сквозь меня, как и предыдущий.

— Почему они продолжают проходить сквозь меня? — взрываюсь я, когда этот мерзкий хвост рассекает меня насквозь, птицезмей взмывает в воздух и уносится прочь от нас.

Думаю, что тот, предыдущий птицезмей, должно быть, каким-то образом предупредил этого, что я надеру его чешуйчатую задницу.

— Я крутая, — чопорно заявляю, становясь чуть выше на своих сексуальных призрачных каблуках.

— Ты могла бы, по крайней мере, подарить нам что-нибудь красивое, на что можно было бы посмотреть, пока мы идем навстречу смерти, — категорично заявляет Иезекииль.

— Мой наряд крутой и сексапильный.

— Это… не наш стиль, на самом деле, — растягивает слова Кай.

На мне сексуальный костюм маленького красного дьяволенка на Хэллоуин, а также красные чулки в сеточку, прикрепленные к поясу с подвязками. Банальные вилы, красные рожки и маленькие красные каблучки дополняют образ для смертельной экскурсии в адское чрево.

Сначала воцаряется тишина, затем внезапно раздается оглушительный смех, и я усмехаюсь про себя, покачивая задницей, обтянутой красными кружевными трусиками.

— Может быть, это просто немного отвлекает, — стонет Гейдж.

— Вы хотели что-то красивое. Моя задница в кружевах настолько красива, насколько это вообще возможно.

— Я думаю, что больше всего меня всегда застает врасплох ее тщеславие, — говорит Иезекииль под взрыв смеха.

— Предпочитаю, чтобы это называлось уверенностью, — еще раз подчеркиваю я.

— Мне кажется, что меня удивляет ее жадность. Желая заполучить все те украшения и изысканные ужины, которые мы дарили другим женщинам, — размышляет Кай.

— Это не жадность. Честно говоря, я не такая уж жадная. Я потратила пять лет, мечтая о подарках, которые вы дарили тем женщинам в знак своей недолгой, но страстной привязанности. Они даже не знали вас, но вы осыпали их подарками. Я все еще хочу всего этого, — продолжаю я. — Даже если вы лишите меня остальных фантазий, я все равно хочу всего самого сладкого. Возможно, вы спасли мне жизнь, но сделали это без особого напряга. Мне, конечно, пришлось приложить усилия, чтобы отплатить вам тем же. Я чувствую, что знаки внимания можно было бы принять как знаки благодарности, и тогда долги были бы сбалансированы.

Тут же становится тихо, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть назад и увидеть, что парни тоже затихли.

— Я не говорю, что у вас нет денег, — поясняю я с раздраженным вздохом.

— Это выбор слов, которые ты использовала, — говорит Джуд, ничего не выдавая ни своим тоном, ни выражением лица.

Снизу доносится визг, а затем земля начинает сильно трястись, и Кая отбрасывает в сторону. Остальные кричат ему, когда он падает в поток лавы под нами.

Я прыгаю вниз, приземляясь на последнем выступе перед обрывом, и разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы схватить его за руку, когда он падает рядом со мной. Его рука тут же обхватывает мою, и мои волосы падают мне на лицо.

Лучи света окружают меня, почти ослепляя нас обоих, и я рывком втаскиваю его на выступ, прежде чем свет исчезает, и я падаю на землю в своей призрачной форме, мое сердце колотится так сильно, что я почти не могу стоять, даже если мне не мешает гравитация.

Тяжело дыша, Кай опускается рядом со мной.

— Ты намного сильнее, чем кажешься.

Я невесело смеюсь, глядя вверх, но ничего не могу разглядеть.

— Что, черт возьми, произошло?! Все, что мы видели, это вспышка света! — кричит Гейдж.

— Я живой, — кричит Кай. — Остальное может подождать, — добавляет он, хотя это звучит так, будто он просто разговаривает со мной, когда поднимается на ноги.

Он стонет, глядя на упущенный прогресс.

— Встретимся наверху. Не задерживайся. Я не хочу знать, что только что так сильно потрясло землю, — кричит он.

Он изучает меня с минуту, но я отворачиваюсь и продолжаю свой путь, решив остаться с ним, чтобы он не оставался здесь один.

— Ты сможешь продержаться три дня, не поддавшись желанию повысить свою плотность? — спрашивает меня Кай.

— Нет. Похоже, у моего повышенного уровня есть своя форма баланса, — отвечаю я со вздохом. — Как много может видеть Люцифер?

— Не совсем уверен, но сомневаюсь, что он может видеть в пещерах. Ты можешь спрятаться в них, чтобы отдохнуть и набраться сил, — говорит он мне. — Нам все равно придется делать перерывы на отдых. Это место истощает нашу энергию.

— Но вы наиболее уязвимы, когда спите. Я буду отдыхать всего по часу. Этого будет достаточно.

— Очевидно, что Люцифер проявляет к тебе интерес, возможно, даже знает, кто ты такая. Если останешься в человеческом облике, ты будешь наиболее уязвима и не сможешь участвовать в испытаниях. Он может вытащить тебя и казнить. Ты знаешь, что он сильнее, а еще может знать, как помешать тебе сбежать.

— Осторожнее. Ты начинаешь говорить так, будто тебе не все равно, и это противоречит твоему эгоистичному образу, — говорю я, поднимая настроение.

Чем больше они притворяются, что им не все равно, тем сильнее мое глупое маленькое сердечко пытается привязаться к ним. Как будто оно изголодалось по крупицам внимания.

— Это надоедает, — наконец отвечает он, пожимая плечами.

— Что? — уточняю я, когда мы поднимаемся все выше в гору, ускоряя шаг, чтобы наверстать упущенное.

— Это, — повторяет он. — Игра. Она всегда одна и та же. Единственный раз, когда мы изменили ситуацию, это когда попытались наладить отношения. Однажды мы даже попытались завести отношения с четырьмя женщинами, и они были готовы к этому. Занимались сексом вдвоем, с одной женщиной за раз. Они так и не узнали друг о друге, но, когда узнали, все стало плохо. Это единственный раз, когда любимые не имели значения, потому что мы все были чьими-то любимчиками. И все же...

— Им не понравилось делиться своим любимым, — решаю я сказать.

— Да. Они были не против поделиться с нами всем, что у них было, но самое любимое было под запретом. Даже это ослабило нас. Наша связь