собрать из них подобие воронки с узеньким носиком. Поток силы некроманта, проходя через воронку, станет достаточно тонким, чтоб можно было производить мелкие манипуляции – не мощный антибиотик общего действия, а аккуратный местный бактериофаг.

– А кровь зачем? – спрашиваю запоздало. – И у него же нет в родне некромантов?

Адамов пожимает плечами, щёлкает пальцами в сторону окна в стене, и сунувшийся внутрь медбат быстро объясняет, где лежат стерильные шприцы. Он даже предлагает помощь, но маг непреклонно выставляет его наружу, а потом щёлкает ещё раз, и окно, за которым маячат любопытные, мутнеет.

– Не люблю, когда смотрят под руку, – поясняет он. – Кровь родственная, конечно, подошла бы лучше, но и любящий наставник сгодится, а, Славик?

Он закатывает рукава, обнажая крупные, загорелые руки, и принимается разминать пальцы: неспешно, обстоятельно, массируя каждый от основания до кончика ногтя. Параллельно объясняет: важны не столько родственные связи, сколько искреннее желание вылечить пострадавшего, а с этим у некромантов бывают проблемы. Дальше следует что-то умное про частицы, волны и энергетические потоки, завязанные на эмоциональную привязанность, но я очень быстро перестаю понимать.

– Короче, – нетерпеливо перебивает Князев, – пятый элемент – любовь, как в кино. Теперь понятнее?

Я собираюсь огрызнуться, мол, нашёлся Брюс Уиллис, но тут Адамов встряхивает ладонями, отчего с пальцев сыплются розовые искорки, и берётся за шприц, разрывает стерильную упаковку. Иглу он снимает и откладывает в сторону, а шприц прижимает к жилке на запястье. Секунда – и прямо на коже набухает крупная тёмная капля, вытягивается нитью, находит пластиковый носик и аккуратно втягивается внутрь. Столбик крови медленно растёт, пока не замирает у отметки в три миллилитра.

– Хватит, – сам себе говорит некромант.

Кровь тут же перестаёт течь, и ни ранки, ни прокола на коже не остаётся, даже пятнышка нет. Удивляться некогда, Адамов тут же сдёргивает с пациента простыню до пояса, отчего запах гари становится сильнее, и начинает командовать: как встать, как держать руки, какого размера и плотности нужны плетения. Дементьев кривится, под простынёй следы проклятия выглядят куда неприятнее, чем на лице и руках, однако он пытается задавать вопросы и даже советовать.

– Славик, – говорит Адамов, – цыц. Катерина, начинаем.

Он уже призвал силу, и каждое слово отзывается где-то внутри неприятной дрожью – послабее, чем когда говорит Саламандра, но достаточно ощутимо, чтоб все лишние мысли из головы вынесло. Несмотря на неуютные ощущения, сосредоточиться становится проще.

Плетение похоже на подснежник, только каждый лепесток размером с ладонь и светится своим цветом: золотой, бирюзовый, алый. Я поддерживаю его обеими руками над грудью пациента на заданной высоте, и мне отчего-то кажется, что ни сам Дементьев, ни Князев моей магии не видят. А вот Гошка следит с напряжённым любопытством, но попыток приблизиться не делает, только крепче вцепляется когтями, когда над «подснежником», повинуясь воле некроманта, зависает вращающаяся чёрная сфера размером с мой кулак.

– Ещё раз, – спокойно и ровно говорит Адамов. – Я буду давить эту дрянь снаружи, Славик – изнутри. Твоя задача – просто держать. Что бы ни случилось, что бы ни показалось, какие бы спецэффекты ни включились. Если вдруг что-то пойдёт не так, Олег тебя подстрахует и поможет выйти из ритуала. Сама – никак и никуда, поняла?

Я сглатываю и молча киваю. Я справлюсь.

Чёрная сфера опускается ниже, почти касается цветка. Некромант поддерживает её самыми кончиками пальцев левой руки, правой же поднимает шприц. Одна капелька, три, пять…

Чернота вскипает искрами – и падает.

В первый миг мне чудится, что на спину рухнуло что-то тяжёлое, я охаю, сгибаюсь и едва не упускаю плетение. Вздохнуть удаётся не сразу, но ящерка впивается коготками в запястье, и боль помогает сосредоточиться, а тревожное Гошкино урчание у самого уха придаёт сил. Кое-как расправляю плечи, смаргиваю выступившие от напряжения слёзы.

Держусь.

В голове шумит, картинка перед глазами плывёт. Я вижу, как тоненький щуп черноты выныривает из горлышка воронки и касается обезображенной проклятием кожи, осторожно, словно выбирает подходящее место, вижу свои ладони, вижу радужные переливы стихийной магии, но реальность вздрагивает, и на неё наслаиваются другие картины: стая белых птиц над прозрачным, залитым солнечным светом озером, вековые сосны на берегу, громады гор с сияющими шапками ледников, шумный искрящийся водопад…

– Молодец, – гудит где-то рядом голос Адамова. – Вот так и держи.

Похвала неожиданно приятна, мне чудится, что за спиной распахиваются крылья – в прямом смысле слова. Я продолжаю видеть палату, но в то же время лечу над озером, и по поверхности воды скользит крылатая тень. Птицы легко принимают меня в стаю, окружают, их крики тревожные, резкие, и белые перья сыплются в воду…

Одобрение некроманта приходит мягкой волной, и тут же становится тяжело дышать и тем более лететь. Чужая сила давит, кончик крыла чиркает по поверхности воды – или не воды, брызги одновременно замораживают и обжигают, сбивают с ритма, но нужно лететь, если рухнуть туда целиком, не выберусь, и я отчаянно машу крыльями…

…Стискиваю зубы, напрягаю пальцы, запрещаю себе сдаваться. Суставы ноют, словно я и впрямь опустила руки в ледяную воду, но это всё неправда, это игра воображения, «спецэффекты», как сказал Адамов, и мне на самом деле ничего не угрожает…

Надеюсь.

Некромант начинает читать заклинание – ни слова не могу разобрать, но тяжесть, давящая на плечи, вздрагивает и пульсирует в такт. Дементьев шипит сквозь зубы что-то своё, сбивается, издаёт короткий стон, выгибается, едва не касаясь грудной клеткой моих пальцев, но я вижу, как кожа под прикосновениями магии становится светлее и чище, и мне хватает силы ещё немного приподнять руки.

У нас получается.

У нас непременно получится!

Крылья движутся слаженно и ровно, озеро переливается через край естественной каменной чаши и рушится вниз многоструйным водопадом. Поток несётся по склону, подпрыгивая на камнях, и я несусь над ним, чувствуя свою силу и радуясь ей, и птицы несутся за мной. Я веду стаю в долину, водопад сверкает на солнце, слепит глаза, и я не сразу вижу…

Кажется, здесь прошёл лесной пожар. Я вижу обгорелые стволы сосен, высохшее русло ручья, чёрный пепел, укрывающий землю. Я веду за собой воду и птиц, но там, впереди, ещё тлеет и искрит, и хватит ли мне силы? Нужно больше воды, нужно…

Стоять, какая ещё вода?!

Открываю глаза – когда только успела зажмуриться. Первым взглядом выхватываю из пространства лицо Адамова – бледное,