class="p1">— Из посторонних — некому, товарищ командир, — ровно ответил Воронин. — Мы месяц шли немецким тылом. Свидетели наших дел — либо мои же бойцы, либо немцы, которых это касалось. А немцы, кого касалось, уже не подтвердят.

— Удобно, — обронил командир то самое слово, что Воронин уже слышал однажды, весной, из других уст, и от которого внутри коротко, знакомо похолодело. — Все ваши свидетели — либо ваши, либо на том свете.

— Война, товарищ командир. На ней свидетелей и не остаётся. Остаются дела. Мои дела перед вами: трое живых, ранец немецких бумаг, версты пройденного тыла. Других у меня нет. Судите по этим.

— Я свою службу знаю, товарищ командир, — сказал он тихо и твёрдо. — Сберёг, что мог сберечь. Людей — не всех уберёг. Бумаги — уберёг. Передаю по команде. Дальше — ваше дело и не моё.

Командир ничего не ответил. Сложил документы в папку, папку — в стол. Подвинул Воронину серый бланк.

— Пишите. Подробно. Весь путь, по дням, всех, с кем встречались, все бои. Не торопясь, ничего не упуская. Времени у вас будет… — он усмехнулся одними губами, невесело, — времени у вас теперь будет довольно.

И по этому «довольно» Воронин понял всё. Понял, что начисто, вчистую его не отпустят. Что эти трофейные бумаги, эта его складность, эта невозможная для простого окруженца удачливость — всё легло не в оправдание, а в особую папку, к которой ещё вернутся, и не раз. Что он опять, как весной в Минске, оказался слишком хорош для своего места — а слишком хороший в эти времена есть человек подозрительный. То, от чего он, казалось, ушёл за линией фронта, вместе с особым отделом и тенью Семёнова, никуда не делось. Оно ждало его и здесь, у своих.

Их не бросили в подвал, не повели к стенке — нет, всё было пристойно: накормили жидкой кашей, дали впервые за месяц поспать под крышей, не выставляя своего дозора. Гридю и Лыкова, отделив от командира, повели проверять порознь — так положено, чтоб не сговорились. Лыков, уходя, оглянулся на Воронина через плечо, растерянно, как оглядывается ребёнок, которого уводят от единственного знакомого в чужой толпе: он рвался к своим целый месяц, через лес и через смерть, — а свои встретили его обыском, конвоем да раздельным допросом, и в круглых, мокро блестящих за стёклышками глазах стоял такой горький, недоумевающий вопрос, что Воронин коротко, ободряюще ему кивнул: иди, мол, говори правду, образуется. Хотя сам не был уверен, что образуется скоро. Вот она, оборотная сторона долгожданного «вышли к своим»: своих надо было ещё заслужить заново — а пока заслужишь, наглядишься на них с такой стороны, с какой и врага не видел.

А Воронина оставили писать его подробную, по дням, объяснительную — и он писал, склонившись над серым бланком в пустом школьном классе, под скучающим взглядом часового, и думал не о том, что напишет.

Думал он о том, что где-то — может, в этом же штабе, может, в соседнем, может, в бумагах, что идут сейчас по инстанциям следом за вышедшими из окружения, — есть или вот-вот появится человек, для которого «слишком умный лейтенант, знавший до войны лишнее и вышедший из немецкого тыла с немецкими же документами» будет не загадкой даже, а готовым, лакомым делом. Аккуратный, неулыбчивый человек в отглаженной форме, с неподвижным взглядом и блокнотом. Семёнов остался там, под Минском, в захлопнувшемся мешке, — но порода его не пропадала нигде и никогда, она была разлита по всей этой огромной, воюющей, насмерть испуганной стране, и рано или поздно кто-нибудь из этой породы непременно поднимет его, Воронина, дело и спросит то самое, единственное, на что у него не было честного ответа: откуда ты всё это знаешь, лейтенант?

Он обмакнул перо и принялся писать. Ровно, разборчиво, по дням. Правду — ту, какую можно. Он вышел к своим, он был жив, при нём были его люди и его бумаги. Подозрение он будет носить молча, как носил уже всё в этой жизни. Он вышел из немецкого окружения. Выйдет и из этого, из своего. Не такие выходили.

Глава 16

«Особист»

Проверка не кончилась на приёмном пункте — она, как Воронин и знал, только начиналась.

Через несколько дней их троих — его, Гридю и Лыкова — перевели дальше в тыл, в штаб покрупнее, где окруженцами занимались уже не наспех, а основательно: особый отдел. Гридю с Лыковым, проверив попроще, скоро отпустили — за них говорила их обыкновенность, их незатейливая, понятная биография. А Воронина оставили. Воронин был не обыкновенный, и это, как и весной, обернулось против него.

Гридю он напутствовал на прощание коротко: служи, зря не геройствуй, держись своих. Лыкова — дольше, чувствуя за мальчишку особую, почти отцовскую ответственность: береги себя, студент, на рожон не лезь, рацию знаешь как никто — такими не разбрасываются, цены тебе нет. Мальчишка цеплялся за него взглядом, не хотел уходить от единственного оставшегося старшего, но приказ есть приказ. Лыков на прощание сунулся было обнять командира — и застеснялся, одёрнул себя, вытянулся по-уставному, а у самого дрожал подбородок. «Вы найдите нас потом, товарищ лейтенант, — выговорил он, глядя в сторону. — Как разберётесь тут. Мы ж теперь… привыкли с вами». Воронин молча сжал ему плечо — не обещал ничего, обещать на этой войне нельзя, а просто сжал, и мальчишка понял. Так их и развели: Гридю с Лыковым — в строй, к живому делу, а его — сюда, под лампу, под неподвижный взгляд. И Воронин остался один. Совсем один, как не был с той самой первой госпитальной палаты: без группы, без Кречета, без единой живой души, что знала бы его и верила ему. Один на один с машиной, которая взялась решать, кто он — свой или волк в овечьей шкуре.

Его вызвали на третий день, под вечер. Боец-посыльный провёл его длинным коридором бывшей школы, к двери без таблички, постучал, пропустил. Воронин шагнул внутрь, привычно скользнул взглядом по комнате — стол, лампа, зашторенное окно, сейф в углу — и человек за столом поднял голову.

И Воронин остановился.

За столом сидел Семёнов.

Тот самый. Аркадий Денисович. Чуть осунувшийся, в выгоревшей гимнастёрке вместо прежней щегольской, с новой жёсткой складкой у рта — война и эвакуация прошлись и по нему, — но тот же самый: гладко выбритый,