улочкам спального района, я украдкой бросаю взгляд на спящую крошку. Её крошечные ручки раскинуты в стороны, грудная клетка равномерно поднимается и опускается, а лицо, обрамлённое пушистым пледом, кажется абсолютно умиротворённым. Она сладко дремлет после недавнего кормления, излучая тёплую, детскую безмятежность. Этот сон слишком хрупкий — мне всё время кажется, что я должна проверить её дыхание, убедиться, что всё в порядке.

Несколько раз я порываюсь написать Свете, пальцы зависают над экраном телефона, но в последний момент я останавливаюсь. Если ей что-то нужно, она сама найдёт способ выйти на меня. А мне, признаться, уже всё равно, что с ней происходит. Полиция молчит, морг тоже. Значит, пока всё нормально. Или, по крайней мере, не хуже, чем могло бы быть.

Эти обстоятельства для меня непривычны. Обычно я не остаюсь один, всегда есть кто-то, кто рядом. Няни, готовые взяться за любую задачу, или сама Света — пусть бесполезная, но всё же. Света могла исчезнуть на несколько часов, но няни всегда исправно выполняли свою работу. Они не задавали лишних вопросов. Просто делали то, за что им платят, и делали это хорошо. С ними у нас всегда были ровные, профессиональные отношения. Не то что со Светой.

Света никогда не упускала возможности попытаться навести смуту. Она открыто недолюбливала нянь, плела интриги, выискивала поводы, чтобы от них избавиться. Но её главная ошибка в том, что она пыталась манипулировать мной. А я больше не могу ей верить. Не хочу.

Теперь мне просто интересно, какого масштаба будет скандал, когда она узнает всё то, что я сделал. Мысли вихрем проносятся в голове, но я стараюсь сохранять спокойствие. Холодный ветер слегка касается лица, когда я выхожу из машины и захлопываю дверь. Осенние листья, шурша под ногами, устилают широкую аллею парка, которая ведёт к набережной. Деревья, уже почти сбросившие листву, создают над головой лёгкий, едва заметный купол, через который пробиваются тусклые лучи утреннего солнца. Я чувствую, как прохлада сковывает воздух, наполняя его свежестью и влажностью реки.

Издалека я замечаю Веронику. Её фигура, стройная и уверенная, выделяется на фоне серого неба. Рядом с ней идёт няня, а впереди, слегка прихрамывая на неровной дорожке, бежит наш сын. Его светлые волосы развеваются на ветру, а глаза сияют от радости, когда он замечает меня. Бросившись ко мне, он с удивительной лёгкостью оказывается у меня на руках. Я подхватываю его одной рукой, ощущая его тепло, а второй толкаю вперёд коляску, которая скрипит колёсами по гравию, приближаясь к Веронике и её дочке.

— Доброе утро, — говорю я, мягко кивая и ставя сына на землю. Он тут же хватает ручку коляски с дочкой Вероники и, с серьёзным выражением лица, начинает копаться в сумке, находя свой компот. Губы его касаются трубочки, а взгляд, по-взрослому осмысленный, скользит по мне, будто он пытается прочесть мои мысли.

— Доброе, — коротко кивает Вероника, её глаза внимательно изучают коляску, в которой дремлет моя дочь. В её голосе слышится лёгкая усталость. — Какая маленькая прелесть, — говорит она, улыбаясь и слегка наклоняясь, чтобы взглянуть на малышку. — На сколько ты её с нами оставишь?

Вероника всегда была идеальной матерью. В её движениях и взглядах сквозит уверенность, как только дети оказываются рядом. В эту минуту она кажется сильнее, словно обретает дополнительную энергию от их присутствия. Но в её светлых глазах плещется нечто большее — невероятная теплота, чистая и искренняя. Она любит малышей всем сердцем, и от этого мне становится немного легче. Я знаю, что наш сын в надёжных руках, даже если мы больше не вместе. Иногда мне кажется, что эта её любовь могла бы растопить даже лёд в моём сердце, если бы я позволил себе снова почувствовать.

Я смотрю на неё, и внутри поднимается странное чувство — смесь горечи и радости. Радость от того, что один из этих детей — мой сын. Если не оба ребёнка.

Я на секунду опускаю взгляд на её дочь. Кроха тоже спит, раскинувшись по люльке и спокойно сопит, иногда чмокая губками. Дети — это самое прекрасное. Мне становится очень хорошо рядом с ними. Не хочется никуда ехать и ничего решать.

Но придётся.

— Пара часов. После угощу всех обедом, и это не обсуждается, — с мягкой, чуть напряжённой улыбкой сказал я, стараясь скрыть внутреннее