объятия, неуместные поцелуи в губы. Чем ближе он ко мне приближался, тем сильнее мне хотелось убежать. К концу третьей недели он стал обсуждать за столом интимные темы, касающиеся любви. Рассказывал, как сделать мужчине приятно, аргументируя это тем, что ты скоро приедешь и я должна буду показать свое «мастерство».

Я чувствую, как она вздрагивает, и сильнее прижимаю ее к себе. Мысленно осыпаю себя проклятиями за свою безучастность к жизни собственной жены.

— Все изменилось в один миг, — продолжает она, и голос становится глуше, словно она уходит в себя. — Он пришел ночью, когда я спала, и начал гладить меня, поднимаясь от щиколоток все выше и выше. Я испугалась, стала кричать, звать на помощь. Но он залепил мне пощечину и велел молчать. А дальше все только усугублялось. Его ласки стали ежедневными и еженочными. Я не могла нормально спать, боясь, что стоит мне только закрыть глаза, как старикашка тут же явится. Но ему было недостаточно трогать меня. Он жаждал заполучить полную власть над моим телом и душой. Его главным пунктиком было, чтобы я сама согласилась на секс. Почему — не знаю.

Она замолкает, собираясь с силами. Я глажу ее по спине, боясь прервать, боясь дышать.

— Но не это самое страшное. Самое страшное было в том, что я верила и надеялась: ты вернешься, заберешь, спасешь меня.

Ей тяжело дается исповедь. Она замолкает, а я медленно начинаю уничтожать себя изнутри. Она страдала, а что в это время делал я? Я во всю кувыркался с Оцилинной — женщиной, которая была со мной только из-за денег, только ради выгоды. А та, кто любила по настоящему страдала.

— Прошел месяц, второй, а ты все не приезжал. Тогда я поняла, что у меня осталась только я. Тогда-то и случилась первая попытка побега. А за ней последовали удары плетьми по спине. Во второй раз меня били по бедрам. А в третий этот больной извращенец клеймил меня, приговаривая: “Породистые лошади принадлежат мне”.

Я вспоминаю, что видел клеймо на ее лодыжке, когда она тогда подвернула ногу. Кровь отливает от лица. Я готов убить. Убить собственного отца, даже мёртвого. Убить себя за то, что не был рядом.

— После каждого неудачного побега я в отчаянии пыталась наложить на себя руки. Так я лишилась ванны — потому что пыталась утопиться. Лишилась всех острых предметов — он боялся, что я пущу себе кровь. Вдобавок он приставил ко мне молчаливую служанку, которая должна была следить, чтобы я ничего с собой не сделала. Этот упырь сказал: если я что-нибудь с собой сделаю, девочку-служанку забьют до смерти. Я ответственна за свою жизнь и смерть, но брать на себя чужую гибель не желаю.

— Не сразу, но я поняла, что он хочет получать от меня любые эмоции. Страх, слезы, боль, неприязнь. Я так ненавидела его, что поклялась покойной маме: не дать ему ни капли наслаждения. Я научилась замыкаться в себе, не реагировать на его ласки и пошлые лобзания. Превратилась в бездушный камень, лишь бы не дать ему никакого отклика. — она начинает говорить быстрее, словно боясь, что передумает, а может просто повинуясь болезненным, нахлынувшим воспоминаниям. — Спустя полгода таких мучений мне удалось сбежать при помощи служанки. Я сразу направилась к тетушке, потому что глубоко внутри знала: отец сделает все от него зависящее, лишь бы правда не вышла наружу и не навредила семье. Я боялась, что он самолично вернет меня в руки старому маркизу.

Тетушка стала невольным свидетелем моих страданий и решила помочь, предать это дело огласке. Я поначалу отказывалась, боясь навредить тебе и твоей репутации. Если честно, я была столь глупа, что даже после всех мучений первым, о ком я подумала после побега, был ты. Я просила тетушку разузнать, жив ли ты. В моих детских любовных фантазиях муж мог столь долго не навещать жену, только если погиб. И тетя выполнила мою просьбу. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что ты не только невредим, но и обзавелся любовницей. Пока я страдала, ты проживал свою лучшую жизнь, Джодэк. И за это я всегда буду ненавидеть тебя.

В тот период я стала одержима идеей сжечь ваши поместья одно за другим. Спасибо тетушке, что вразумила. Мы решили добиться правды через суд. А дальше ты сам знаешь: вы подкупили судью, и все сошло с рук вашему семейству. А меня выставили блудницей, спящей со слугами. И что это чудо для вашей семейки, что такая тварь вас покинула. Я надеялась, что ты поверишь мне. Но я помню твой взгляд — обжигающий холодом неприязни. Ты смотрел на меня с таким отвращением, будто я заражена всеми болезнями мира. Помнишь, что ты мне сказал?

Конечно, я помню. От того сейчас ненавижу себя больше всего на свете.

— Убирайся вон и не попадайся мне на глаза. Если увижу — высеку, — повторяю я те самые слова, которые когда-то произнес с ледяной яростью. Сейчас мой голос дрожит, в нем нет той жестокости. Только боль. Только стыд.

— Это не умоляет моей вины, но Эстер, прошу поверь, я не знал, что отец подкупил судью. Я так верил ему. Он утверждал, что ты блудница, а он как мог сдерживал твои порывы. Утверждал, что ты готова была спать с кем угодно, лишь бы не быть одной. Он утверждал, что ты хотела соблазнить и маленького Алекса, когда он приехал и именно потому отец с громким скандалом отправил его из дома.

— А ты и рад был поверить, что я монстр, Джодэк. Это ведь так удобно. Удобно переложить свою вину на меня.

Меня переполняет чувство вины и сожаление. Мой эгоизм, моя слепота, моя неспособность видеть дальше собственного носа — все это привело к ее страданиям. Я хочу удавиться от ненависти к себе. И это чувство лишь усиливается от мысли, что я не смог защитить ее. От собственного отца. От своих же предрассудков. От того, кем я был.

Я недостоин ее.

Аккуратно усаживаю Эстер на кровать, а сам становлюсь перед ней на колени. Мужчина на коленях перед женщиной, которую предал. Мои глаза полны слез, голос дрожит, когда я говорю:

— Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я умоляю тебя — прости меня. Я был слеп. Я не понимал, что делал. Моя ненависть к себе и чувство, что я недостоин тебя — это наказание, которое я сам на себя наложил. Я хочу исправить ошибки. Хочу измениться ради тебя.