взрослые, чтобы их можно было оставить дома одних, поэтому она приходила подработать к Лиу и её опекунше. Так вот, тётушка Чжао как раз-таки назвала госпожу Чан матерью Лиу, ворчала что-то вроде: “Совсем твоя мать о тебе не думает. Что из тебя вырастет? Ты уже большая, а ни по дому ничего не умеешь, ни ремесло никакое не осваиваешь! У неё есть деньги, отправила бы тебя в школу грамоте учиться или к швее в ученицы хотя бы. Всё на кусок хлеба заработала бы. А то сама бестолково живёт, и тебя туда же…”. Я думала, что тётушка Чжао просто ошибается, думая, что Лиу госпоже Чан не чужая, но что, если она-то как раз говорила правду?

Насчёт расплывчатого “бестолково живёт”, это таким образом тётушка Чжао тактично замаскировала “ведёт разгульный, недостойный приличной женщины, образ жизни”, то есть частенько шляется по кабакам до утра, а иногда приводит к себе всяких “кавалеров” в надежде найти денежного покровителя или хотя бы получить подарочек за жаркую ночку. А я ещё думала, почему отец Лиу не подобрал для своей незаконнорожденной дочери опекуншу поприличнее. Но если на самом деле госпожа Чан была не опекуншей, а матерью, тогда всё сходится! Вот херня! И что теперь делать?

Родителей в здешних реалиях полагалось почитать и уважать, даже если они бьют тебя ногами, ведь родители дали тебе самый ценный на свете дар — жизнь, а если после этого превратили эту жизнь в кошмар, то это так, детали. О детях тоже, кстати, полагалось заботиться как следует, потому что дети, по здешним повериям, в прошлой жизни были твоими лучшими благодетелями и ты им остался очень сильно должен. Но, как мы наблюдаем, госпожа Чан на эти традиции благополучно забила. Могу ли я поступить так же? Похоже, что нет, иначе прослыву неблагодарной и бессовестной сукой и никто не захочет иметь со мной дел.

Я оглядела предполагаемую мамашу, пытаясь найти семейное сходство. Не преуспела. Женщина была привлекательная, невысокая, миниатюрная, с приятными округлыми формами и милым личиком, лет десять назад, наверное, была вообще красотка. Лиу, похоже, высоким ростом и жилистым телосложением пошла в отца, да и мало привлекательным лицом тоже. Одета Госпожа Чан была нарядно: яркое ханьфу, голова в цветах, куча тех самых громоздких украшений, которые я терпеть не могла. Дамочка в свою очередь с недоумением и даже обидой пялилась на мой многослойный наряд из Ци-проводящего шёлка, который по сравнению с одеждой простых смертных выглядел как одеяние небожителей, на заклинательский меч на поясе и на изящные украшения, которые теперь являлись признаком знати, людей настолько богатых, что платят за красоту и тонкое мастерство ювелира, а не за количество золота.

— Конечно! Как стала заклинательницей, так дорогу домой забыла! Ни одной весточки матери не передала! Чего молчишь? Неужели совесть проснулась?

Да охреневаю я, вот и молчу! Было ясно, чего она добивается — хочет, чтобы я сейчас откупились от скандала, а потом регулярно платила ей, лишь бы она больше не устраивала таких сцен и не портила мне репутацию. Вот только хрен ей! Это раньше я терялась, когда на меня наезжали, особенно если наезжали мои родители, не знала, как защититься и остаться хорошей девочкой, а сейчас я целитель-мучитель, который знает, что иногда человека надо выпороть для его же блага.

Я натянула на лицо улыбку доброго психиатра и ласково заговорила с ней как с сумасшедшей:

— Госпожа Чан, вы пьяны и бредите? Я не ваша дочь, а вы не моя мать. Я жила в вашем доме, потому что мой отец платил вам за это, а когда он умер и перестал платить, вы меня продали в рабство. Вот и всё.

От обнаглевшей женщины действительно немного пахло вином, похоже, она наткнулась на меня, перебираясь из одного кабака в другой. Окруживший нас любопытствующий народ начал перешептываться, история перестала быть однозначной, появилась интрига. Девчонки поглядывали на меня с тревогой, даже внешне невозмутимая Лю Ланфэнь. Господин Лао прятал нижнюю часть лица за веером. А концерт продолжался:

— Да как ты смеешь мне такое говорить? Я — твоя мать! Я тебя родила и вырастила! — горячо возмущалась мадам, но я продолжала гнуть свою линию:

— Госпожа Чан, я понимаю, вам уже далеко за тридцать, даже уже под сорок, вы сожалеет о