class="p1">Но кошка лишь рыкнула и спрятала когти, а потом совсем по-человечьи мотнула головой, словно приглашая Йихану следовать за ней. Девушка замерла в изумлении, но кошка нетерпеливо зашипела, и Йихана торопливо вскочила на ноги, зажав в кулаке талисман Бэла. Может, магия талисмана хоть здесь поможет, думала она.

Мендас был уже совсем близко; Йихана слышала, что вместе с ним возвращаются еще много разбойников. Ей нужно было воспользоваться шансом и бежать. Немедленно! Она в последний раз быстро огляделась вокруг. Два трупа на полу, ребенок уже мирно посапывал. Как завороженная, Йихана наблюдала за тем, как черная кошка подошла к младенцу. Склонившись над крохотным личиком, кошка рыкнула и вновь обнажила клыки. Малыш тут же проснулся и зашелся испуганным криком. Зверь замер; мощные зубы грозно нависли над тельцем новорожденного. Йихана в ужасе ожидала, что кошка вот-вот перекусит шею малышу.

Но кошка снова зашипела и спрятала свое оружие. Йихана заметила, как в глазах зверя мелькнуло огорчение.

«Она хочет прикончить его, но не может, потому что это еще ребенок, — догадалась Йихана. — Наверное, этому чудовищу можно отдавать приказания. Сочувствие — это слабость».

Кошка глянула на нее и мягко скакнула в темноту одного из проходов. Не теряя времени, Йихана поспешила за ней: если уж зверь нашел путь сюда снаружи, то логично предполагать, что сможет вывести ее обратно.

Мендас ворвался в пещеру; следом за ним пыхтело еще пять головорезов. Первое, что он увидел, было тело одного из убитых охранников.

— Что за черт?!

Он подбежал к жене и в ужасе замер, увидев, что ее горло перерезано от уха до уха.

— Убила, — внезапно севшим голосом сказал он и взгляд его остекленел от страшной находки. Он упал на колени подле тела жены и закрыл лицо ладонями.

— Мендас, — мягко позвал его один из сообщников, — нам найти ее?

Мендас вскочил на ноги с исказившимся от ярости лицом.

— Найти и убить ее, черт меня возьми! И притащите мне ее труп!

Главарь выхватил кинжал и бросился к ближайшему солдату. Тот отскочил в сторону и резво помчался выполнять приказ. За ним немедленно последовали другие, стремясь избежать неукротимого гнева своего предводителя.

Мендас сел рядом с телом Тары и затрясся в рыданиях. Он потянулся к жене, чтобы коснуться ее, но тут же отдернул пальцы: ему было невыносимо даже думать, что под руками окажется холодное, безжизненное тело.

Наконец он излил свое горе в душераздирающем вопле — и тут взгляд его упал на младенца. Маленький человечек вопил во всю мочь, оплакивая свою погибшую мать. Мендаса обуяла ярость.

— Это все ты! — угрожающе зашипел он. — Из-за твоего рождения умерла моя жена!

В приступе безумия он схватил кинжал и с силой опустил рукоятку на головку ребенка. Маленький комочек издал одинокий писк и замолчал…

Вырвавшись из пещер на свежий воздух, Йихана, задыхаясь, повалилась на землю. Черная кошка провела ее сквозь плотную и сложную, как пчелиные соты, систему подземных ходов, Йихане едва удалось протиснуться через узенький выход. Зато сейчас она была на воле! Пусть вокруг клубился кровавый туман; пусть до пристанища Желтой Школы оставалось полторы мили; пусть, наконец, вокруг были ненавистные деревья — зато каждое из этих противных деревьев в радиусе десяти миль от убежища было ей знакомо, как свои пять пальцев. Ей оставалось лишь дождаться рассвета, прежде чем двинуться в путь.

У нее на губах играла улыбка победительницы: она в конце концов спасется! Йихана вернулась ко входу в пещеру и уселась в нескольких ярдах от него, прижав колени к подбородку, чтобы согреться. Ее сильно оскорбил побег Бэла. Она никогда не позволяла себе сблизиться с кем бы то ни было, единственный раз привязалась к этому Черному Адепту — и вот, пожалуйста. Она поклялась себе: больше никогда она не доверится никому-никому. Предательство ранило ее гораздо глубже, чем она предполагала, — более того, оно пробудило в ней чувства, которые она никогда не знала за собой. Слезы ручьями потекли по ее щекам. И все-таки, несмотря на всю боль, она не могла заставить себя ненавидеть Бэла. Он воспользовался ею так же, как она использовала других; сила и безжалостность — вот за что она ценила его.

Йихана провела рукой по вздувшемуся животу и вздохнула. Внутри нее жил ребенок Бэла — младенец, которому суждено вновь стать великим, Мастером Черной Школы. По крайней мере, ее не лишили хотя бы этой надежды.

20

Знание других — это ум; Знание себя — истинная мудрость. Овладение другими — это сила; Овладение собой — истинная власть.

— Лао-цзы

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

8-й год правления

32-го Сёгуна

(2 года спустя)

Танака наблюдал из своего укрытия, и зрелище доставляло ему удовольствие. Лето было в разгаре; всего за несколько недель снег растаял, температура неуклонно поднималась. Посередине лесной поляны Шадрак, не подозревая, что за ним наблюдают, отрабатывал комплекс будокай. Танака знал, что уровень мастерства у мальчика высочайший, но никому не признался бы в этом — тем более самому Шадраку.

На миг самурай задумался, припоминая последние два года развития приемыша. Шадрак оставался все таким же тихоней, однако ему была присуща напористость и четкая целеустремленность. Он понимал необходимость боли и страданий и принимал их как должное, чувствуя, что каждый миг придает ему все большую силу.

Юный разум, казалось, осознавал, что ему предстоит исполнить важное предназначение. Грядущая цель направляла Шадрака, и он неутомимо стремился расширить для себя пределы возможного. В этом он не отличался от любого другого восьмилетнего мальчишки. Ему были свойственны крайности, но при этом он был крайне скуп на проявление чувств, хотя Танака полагал, что наедине с собой он совсем иной. Он никогда не жаловался, ни разу не отлынивал от работы, радовался собственному пониманию природы, особенно умению понимать животных.

Наблюдая за Шадраком, Танака довольно улыбался — вот только в глазах его застыла печаль. Казалось, Шадрак не ведает усталости. Он отрабатывал техники боевых искусств, которым его обучил сэн-сэй, но, несмотря на то, что исполнение было почти безупречным, Шадрак никогда не считал эти занятия избыточными. Какими бы тренировками ни изматывал его учитель, мальчик стремился сделать больше и лучше. Он мог тысячи раз отрабатывать один-единственный прием, неизменно испытывая неудовлетворение от результата.

Шадрак напоминал Танаке его самого в юности — если не считать того, что Шадрак был куда более дисциплинированным. Он был совсем не по-детски фанатичен в своем стремлении к совершенству. До этого самураю не