Скай фыркнул, точно пряча смешок, но перебивать не стал.

– Да мы – все трое, я, мать и Скай – никогда ни в чем нужды не знали, жили, как баловни судьбы. И что я о наставниках рассказал хотя бы тебе?

– А как зовут твою мать? – спросила Айенга.

– Ильма, – Фокс тепло улыбнулся. – Мама Ильма… Ильма Торосская, жена Анира, слушающего речи Эхаро. Ильма внучка морехода Блейза, дочь Донерда… О Блейзе, знаешь, только сказки не рассказывали, да и то – я бы не поручился, что из всех историй о нем правда, а что как раз таки выдумки!

– Этот ваш Блейз-Мореход большой герой, да?

– Герой, но не такой, которого боятся, что даже удивительно – в Торросе, мама говорила, в чести как раз пираты и такие персонажи, о которых без страха не вспомнишь! Этим, знаешь, южные моря Аквитопии почти не отличаются от холодных северных фьордов… только капитан Блейз был благородный муж, командовал королевскими кораблями. Герой войны, которая началась как раз тогда, когда я родился. А вот брат моего отца – Арранз – тот, говорят, пират, головорез и бандит! А я их ни разу никого не видел даже, – печально вздохнул Фокс. – Ведь я обещал маме, что найду отца потом, как вырасту. Ну, то есть – вернусь в наш старый дом, узнаю, что происходит, и жив ли папа. Он остался на островах, защищать их с остальными воинами, чтобы мы смогли вернуться к нему, когда на Торроссе можно будет спокойно жить… Но вместо этого жизнь увела меня на Север.

– А от кого вы, прости, прятались? – Айенга покачала головой, выслушивая внезапную исповедь ученика и удивляясь – а что, он и правда так мало о себе рассказывал? Выходит, да.

Но ответил вместо Йэстена его дракон. Скай заявил то, чего не ожидал вообще никто, даже всадник. Он сказал:

– От драэва.

Видя замешательство товарищей, дракон пояснил:

– Саира рассказывала – тогда я не понимал, кого она называет «Нэл-Ду», а сейчас, сравнив увиденное нами с теми рассказами, понял, что речь о них именно – о черных мореходах, нападающих на южные земли в морях Драконьих Крыльев. Все сходится, знаешь ли… даже то, что говорят они на исковерканном кортуанском, как тот вожак отряда, что хотел отнять книгу. Это тот же народ, просто они, кажется, забрались далековато в этот раз.

– Вот это новости, – Айенга покачала головой. – Прямо-таки утро открытий! Выкладывайте, что знаете об аквитопийской войне, что уж там – нужно думать, что делать дальше, потому что чует мой нюх, а история-то не закончена.

– История? Какая именно?

– С книгой, – отрезала Айенга. – Я думаю, нам придется менять планы.

– Ты хочешь ее… извлечь?

– Упаси Онгшальд, – возмутилась Айенга. – Я бы хотела, чтоб она больше никогда не появилась. Но как раз он, Отец-то, кое о чем рассказывал мне… Отец Севера не сидит на месте, он исходил, наверное, весь мир – под разными личинами. Как его беспокойный брат, Фьорберг, он побывал везде, во всех уголках – обитаемых и нет. Боги не сидят безвылазно только в тех землях, где их все живущие знают по именам, если что… так вот. Расскажите, что знаете вы – и потом сравним.

– Хорошо. Тогда, думаю, сделаем привал лучше, там и расскажу, – отозвался Скай, и Фокс согласно кивнул.

Опустились на землю – вдали от дорог, от жилья. Солнце горело тусклым золотом, рыжеющим на стволах сосен, и разбрасывало золотую патину по снегу и камням. В ложбинах и за каждым древесным стволом залегали длинные синие тени. Утренняя заря зимнего дня тянулась долго, и сумерки неохотно уступали землю световому дню. И все равно – здесь он, день, был уже не в пример длиннее, чем на берегах Ак-Карана… путникам то было на руку, как никогда. Прежде, чем двинуться в путь дальше, им стоило решить: а все ли они верно поняли. А главное: что же делать дальше? Фокс как никогда раньше остро чувствовал: он боится ошибиться. Сейчас, когда почти все страшное, казалось, уже позади, он боялся сделать следующий шаг, будто заносил ногу над пропастью. Шаг, отсутствие опоры, и короткий, полный ужаса миг падения. Острые скалы и камни внизу? Откуда у всадника, рожденного-с-крыльями, вообще могут взяться такие мысли?

Тэнно, я здесь. Мы вспомним все, что знаем, оба. Шаг вперед означает полет, помни.

Рассказывали всадник и дракон наперебой: когда замолкал один, вступал другой. Пригодились уроки, пригодились и плоды детского любопытства – как было в свое время не выспрашивать родных о том, что случилось до твоего рождения? Сейчас и всадник, и дракон пересказывали Айенге то, что им казалось само собой разумеющимся, чем-то таким, что никак не может не быть известно вообще всем живущим. Как оказалось – знать было мало. Нужно было и взглянуть на известное давно так, будто видишь его впервые.

И вот, усевшись. Выкладываешь, как давно забытые в шкатулке памятные камни, ракушки, обрывки лент…. Аквитопия, Драконьи Моря, Торрос, драэва… да, драэва.

…Аквитопию жгли и атаковали с морей, наверное, всегда – как преемницу Акларии, древнего царства, давшего миру искусство аргшетронд и почти все знания о магии, что есть у элфрэ и людей ныне. Когда Аклария канула под воду, она погибла не вся; остались города на поверхности, остались самые высокие горы – они стали островами, так и возникла Аквитопия, королевство Торрос и все те острова, что их составляют: Ботнэй, Лотверан, Карренго и прочие, большие и малые. Говорили некогда так: Аклария ушла под воду, потому что на нее рухнула вторая луна – Нэл-Син, Темная Сестра, которую погубил демон Пустоты. Сказки ли это? Я не знаю. Только везде в южных морях потом стали говорить: демон-то, разбив Нэл-Син, ушел, а те, кто следовал его воле – остались. И, надо думать, мечтали вернуть своего предводителя. Это были те самые черноликие элфрэ, и, как их еще зовут, драэва. Враг поменьше, да, куда как поменьше, чем любой демон, все так. С той поры и повелось долгое немирье; с драэва в южных морях сражаются, как умеют, всюду: от аквитопийских островных лабиринтов и до самых берегов Кортуанска.

Война с драэва на море то утихала, то разгоралась – об этом рассказывала Ильма, об этом говорил Силас, об этом призывала помнить Саира. Заново грянула эта война со всей мощью в год, когда родился всадник Йэстен. Аквитопию терзали чужие пиратские корабли – так же, как голодные рыбины терзают краюху хлеба. Щипали, грызли, стремились сожрать – пока пиратские капитаны не объединились, и не стали бить черные корабли, как то делал бы большой и сильный королевский флот. Но, я помню, Саира упоминала – вряд ли и сейчас спокойно в морях близ Торросса. Не будет спокойно, пока драэва на своих черных кораблях рыщут. Чего рыщут? Да все то же: хотят вернуть того, кого почитают своим богом: у них ведь все не так, как у детей Айулан, Хранителей или иных богов, что творили наш мир. Они, писал в трактатах своих Теодор, молятся Пустоте, считая её изначальной сутью мира, а весь явленный, сотворенный и живой мир – ложью и обманом. И вот в Пустоте-то, выходит, и ищут демона, которого называют маги и всадники именем Эргесеналло Шан-Каэ: «тот, кто жаждет разрушения мира».

– Зачем он им?

– Он и есть их бог, получается. Раз он все превратит в Пустоту, которая ими желанна.

– Нет, не так – не зачем им ему молиться, а зачем – искать? Они его потеряли?

– Силас рассказывал: демон заключен в некий артефакт и изгнан прочь… я плохо слушал его, каюсь, плохо. Мне казалось, что истории о демонах – это слишком давние и ничем особым не интересные лично мне предания… Теодор, учитель Силаса, сделал это, как я понял. Артефакт, в смысле.

– Экая занятная вещь выходит, – проговорила Айенга. – Послушай-ка, Йэстен,