Эканар, делая вид, что не понял серьезности вопроса. — Это было далеко на Западе, недалеко от моей родины. Однако я отвернулся от Школы Тайн — а заодно и от женщины, которую любил.

— Почему ты так сделал?

— Для одиннадцатилетнего ты задаешь слишком много вопросов.

— Если верить отцу, я могу быть любого возраста, — напомнил ему Шадрак.

— Да уж, прямо сто одиннадцать! — проворчал Эканар.

— И все-таки, почему ты ушел? Мудрый старик вздохнул.

— Мой характер не подходил для жизни в Храме. Эмоциональная отвлеченность приходила ко мне с трудом; кроме того, я любил и сейчас люблю — выпить кружечку эля. Я стремился к знаниям ты же знаешь, в Храм кого попало не принимают, — но отказаться от всего остального мира было выше моих сил. Посвященные живут в полном уединении.

— Ты жалеешь о своем решении?

Эканар замолчал, раздумывая над вопросом.

— Да… наверное, да. За время моих путешествий я стал достаточно мудр, хотя никогда не слыл великим мудрецом. Знаешь, на Западе меня бы считали слишком молодым, чтобы быть мудрецом. И при этом я не нашел тех ответов на великие вопросы, которые всегда искал: зачем мы здесь? В чем наше предназначение?

— Знакомые вопросы, — хмыкнул Шадрак.

Они постояли молча, прислушиваясь к пению ветра в кронах деревьев. Эканар явно боролся с желанием сказать что-то или промолчать. В итоге он принял решение.

— Есть одна женщина. Она живет в лесу совсем одна, меньше чем в пяти милях к северу. Иногда она приходит в деревню, чтобы запастись провизией и прочим.

— Я знаю ее, — бросил Шадрак.

— Так вот, оказывается, у нее есть талант, которым владеют совсем немногие.

Шадрак нахмурился, потом с облегчением прочел подсказку на лице старика.

— Второе зрение!

Эканар торжественно кивнул и тут же оглянулся по сторонам, чтобы проверить, не слышал ли кто.

— Смотри, чтобы никто не узнал об этом. Сёгун убил бы ее как колдунью. Может быть, она сможет помочь тебе.

Шадрак печально покачал головой.

— Я день и ночь мечтаю о таком человеке. Я не знаю ее, но мне кажется, что стоило бы познакомиться.

— Как она выглядит?

— Это темноволосая женщина с добрыми карими глазами. Во сне она присматривает за мной, чтобы меня не унесли демоны. Как ты думаешь — может, она моя мать? Она очень красива.

Эканар на миг задумался.

— Может, она действительно твоя мать. Так это или нет, мне кажется, она знает ответ на вопрос, кто ты такой; и потому она может быть твоим самым полезным союзником.

— Значок! Я забыл о значке! Я видел его раньше, только не помню, где!

— Что за значок был у нее?

— Серебряная звездочка!

— Сколько… сколько лучей было у звезды? — на лице Эканара отразилось крайнее волнение.

— Пять.

— Сколько лучей было наверху?

Теперь мудрец был совсем бледным от напряжения, голос его дрожал. Шадрак видел, насколько важен для него ответ на вопрос.

— Только один.

Эканар с облегчением перевел дух.

— О боги, спасибо и за это!

22

Мир полон страданий. Рождение — это страдание; дряхление — это страдание; болезни и смерть — тоже страдания. Встретиться с ненавистным человеком — страдание, разлучиться с возлюбленным — тоже страдание; тщетно стремиться к удовлетворению собственных потребностей — и это страдание. В действительности жизнь, которая несвободна от желаний и страстей, всегда связана со страданием.

— Доктрина Черной Школы

Эния

Иесод Иецира

Заколдованный лес

Джаад приник к дереву, подтянув колени к подбородку. Он потрогал вздутую царапину слева на лице и поморщился. Слез больше не было, однако боль все не проходила. Она никогда не проходила.

Бесформенные элементалы мучили его своими бесконечными пируэтами вокруг. Он всех их ненавидел. Иногда они толкались и щипали его, в другой раз пытались придавить его к земле, всегда насмехаясь над его беспомощностью. Они были изменчивы, как ветер, и этим напоминали Джааду его отца Мендаса. Поэтому-то он и ненавидел их.

Он мог видеть Мендаса: отец сидел у костра, полностью погрузившись в раздумья, а его товарищи весело танцевали вокруг огня. У отца не было никаких радостей; это значило, что их не будет и у Джаада. Некоторые из сообщников Мендаса были добры к нему, но большинство просто издевались над его положением — Джаад был слабоумным от рождения. Он поискал пальцами вмятину на голове. Она казалась отвратительным родимым пятном, но на самом деле это был след от рукоятки отцовского кинжала. Вот почему он стал таким, думал про себя Джаад, из-за того удара теперь каждый взрослый и каждый ребенок смеется над ним.

Один гном особенно мерзкого вида ехидно захихикал в лицо Джааду. Черный и блестящий, словно облитый нефтью язык почти касался мальчика. Джаад со злостью хлопнул гнома рукой, потом принялся швырять в него камнями, чтобы отогнать противного уродца, но тот с хохотом ускакал в лес, а на его месте появилась пара гномов побольше. Он слышал, как гномы шепчутся у него в голове — шепот казался болезненно громким. Позже явились и другие голоса. Джаад в отчаянии зажал уши руками, пытаясь избавиться от назойливого шума, но бесплотные твари все так же дразнили его и не давали покоя. Их хор даже перекрывал шум леса.

Тогда мальчик закрыл глаза, а когда вновь открыл, гномы куда-то подевались. Вместо них перед ним стояли двое мальчишек из их лагеря.

— Эй, здесь сидит кретин Джаад! — громко крикнул один. Через несколько секунд вокруг Джаада собралась целая толпа злорадствующей детворы.

— Придурок! Придурок! — дети пустились в дикий хоровод вокруг больного мальчика, попутно собирая подходящие палки и камешки.

Джаад попытался убежать, но его со смехом втолкнули обратно в круг. Испуганно и затравленно наблюдал он черными угольками глаз, как подгоняемые заводилами дети все быстрее и быстрее скачут вокруг него. Вдруг все сорванцы разом набросились на Джаада, молотя его ногами, кулаками, камнями и палками. Бедняга скрутился в клубочек, стараясь закрыть голову и тело, а кулаки попадали ему по ребрам, по спине, разбили в кровь затылок… Джаад вскрикнул и заревел, однако это не остановило ораву мучителей. Словно обезумев от своей власти над ним, дети продолжали избиение, стараясь посильнее изувечить Джаада. Потом они расскажут обо всем родителям и довольно посмеются вместе с ними.

Вдруг раздался предупреждающий возглас: «Мендас идет!» — и нападавшие бросились врассыпную. Кое-кому из них не удалось убежать, и Мендас в ярости набросился на остатки злобной детской оравы, тумаками разгоняя негодников.

— Ублюдки! Держитесь подальше от моего сына! — ревел разгоряченный выпивкой отец Джаада.

Побросав палки