Мой взгляд впился в последние врата и я подняла тяжелую ногу, чтобы добраться до них. К сожалению, земля решила, что сейчас самый подходящий момент, чтобы качнуться под моими сапогами, и мои колени подогнулись.

— Нисса! — позвал кто-то. Женщина, подумала я мечтательно.

Игнорируя беспокойство в её голосе и укол страха в сердце, я поползла к последней обсидиановой арке. Золото брызгало на каменный пол подо мной: такое яркое на черном обсидиане. Голова казалась такой тяжелой, такой усталой, что я едва могла держать её прямо.

Мне так хотелось рухнуть, свернуться калачиком и уснуть, но это черное чудовище — арка — смотрело на меня. Оно издевалось надо мной знанием того, что мне нужно закончить задачу, если мы хотим иметь хоть какой-то шанс победить Кроноса.

Знакомая копна рыжих волос и пристальные янтарные глаза заполнили поле зрения, закрывая обзор на арку.

— Уйди, Арос, — пробормотала я непослушным языком. — Мне нужно закончить.

Я попыталась оттолкнуть его, но он был неподвижен. Глыба, а не бог. Арос поднял бронзовую руку и щелкнул двумя пальцами прямо перед моим носом. Часто моргая, я попыталась вытряхнуть затянувшийся звон из черепа, и эти янтарные глаза приблизились.

— У тебя… красивые ресницы, — сказала я, когда эти самые ресницы размножились и закружились в головокружительном танце.

— Нисса, — отрезал решительный женский голос.

Я хихикнула над странностью того, что Арос звучит именно так. Затем ко второй паре глаз присоединились синие ирисы в обрамлении длинных светлых ресниц. Я улыбнулась, потому что Афродита смотрела на меня. Она видела меня. Богиня желания желала меня — моей дружбы. И она была мне очень нужна, особенно после…

— Харон, — всхлипнула я, когда лицо моего друга зависло надо мной, хоть и перевернутое и почти прозрачное.

Четвертое лицо втиснулось рядом с ним. Темные волосы, глубокие синие глаза и короткая черная борода.

— Нисса, — прошептал Арх, и звук почти потерялся в завывании душ. — Ты должна остановиться. Ты отдала достаточно. Позволь мне закончить это.

Все четыре лица колыхались надо мной, каждое было окрашено в разные стадии горя. Горя по утрате, которая должна была наступить, по жертве, которую Арх собирался принести, если я позволю ему.

— Нет, — прорычала я. — Только не ты.

Харон встретил мой взгляд, в его глазах светилось нечто похожее на сожаление.

— Нисса, если ты сделаешь это, мы можем потерять тебя, — сказал Арос, и когда мое зрение на мгновение прояснилось, я поняла, что это вовсе не Арос, а его близнец, Эви.

Конечно. Он в Стратосе. С Келисом.

— Келис, — зарыдала я.

Если я сделаю это, что станет с ним? В чем вообще будет смысл? Пророчество не могло исполниться, пока я его не исполню, а это было не оно. Или оно? Нет. Кто-то должен отправить Кроноса обратно. Это должна быть я. Но как я могла позволить другу пожертвовать собой, чтобы исправить то, что сломала я?

Я не могла. Не снова.

Я оттолкнула их всех и перевернулась на живот. Арка была совсем рядом, всё, что мне нужно было сделать — это дотянуться до неё. И с холодным чувством окончательности, с ледяной волной страха, разливающейся по сердцу, я потянулась и прижала пальцы к черному камню последней арки.

«Даже боги могут сломаться».

Прошептанное предупреждение пришло отовсюду и ниоткуда одновременно. Возможно, оно исходило из моей собственной души. Из Смерти или Жизни, что жили во мне. От моих родителей. От Сестер. От самой Судьбы.

Не обращая внимания на предупреждение, я воззвала к последним остаткам силы, к последним искрам сияющего света, и умоляла их закончить задачу. Чья-то теплая рука обхватила мою другую ладонь, и я моргнула, глядя на то, как мои пальцы теряются в испачканной грязью, мозолистой хватке кузнеца.

— Возьми это у меня, Нисс. Это гораздо лучший способ уйти, чем медленно, по кусочкам, с каждым оружием или инструментом, который я кую для этой войны. Позволь мне загладить вину за клинок, который я создал, который украл у тебя Харона и чуть не украл твоего родственную душу.

Красивое лицо Арха осунулось, он сжал мои пальцы. Афродита вцепилась в его руку, рыдая:

— Нет. — С её щек капали слезы, она молча умоляла меня не делать того, о чем он просит.

И именно тогда я поняла: где-то на этом пути Афродита открыла свое сердце другому, и теперь он тоже рисковал бросить её в этом холодном, жестоком мире. И я не могла этого допустить. Я не позволила бы.

— Нет, — повторила я, отбрасывая его руку.

Сквозь стиснутые зубы я зарычала, вкладывая всю силу моей матери — мою силу — в руку и в камень. Она скреблась и цеплялась, отчаянно желая остаться со мной. Но никто больше не собирался жертвовать собой ради общего блага или, что еще хуже, за мои ошибки.

— Нисса, ты не справишься в одиночку, — снова попробовал Арх. — У тебя самой не хватит сил. Ты сама сказала, что для восстановления нужна Жизнь, и я чувствую надломленность оружия внутри тебя. Моя сила взывает к нему, чтобы исправить его, так ВОЗЬМИ ЕЁ У МЕНЯ!

— Нет!

И как раз когда последняя нить отделилась от черноты моей души, медленно спускаясь по нервам, я поняла, что он прав. Этого было недостаточно.

Я зарыдала, разрываясь между тем, чтобы всё равно отдать всё, зная в глубине души, что этого не хватит для починки врат, или удержаться и выкачать силы из одного из моих самых дорогих спутников, как он и просил. Рука снова обхватила мою, и я посмотрела вниз, увидев те же мозолистые, покрытые шрамами пальцы.

— Нет, — закричала я, голос сорвался на этом единственном, сокрушительном слоге.

Нежный палец приподнял мой подбородок, и, хотя я смотрела в знакомые темные глаза, передо мной было не лицо Архимеда, а лицо его отца, Гефеста.

— Возьми это лучше у меня, моя королева. Избавь моего сына от проклятия, которое он невольно выковал для себя в тот день, когда нашел мою старую рабочую тетрадь времен последней войны титанов. Позволь и мне исправить мои ошибки. Возьми из моей души то, что тебе нужно, чтобы починить эти врата, а остальное отдай ему, чтобы он мог прожить и мои дни тоже.

— Папа, нет! — закричал Арх, обхватывая отца за торс.

— Архимед. — Гефест улыбнулся ему глазами, полными слез. — Ты лучшее, что я когда-либо создавал. И ты совершишь чудесные вещи в этом новом мире, который вы строите. Вы все. — Он приложил ладонь к щеке сына и поцеловал его в макушку и на