Я позволила Маркусу увести меня к машине и отвезти домой. По дороге мне позвонила Мейра, и я сразу же ответила — что случалось со мной крайне редко.

— Я видела фотографии, — сказала она, когда я ответила. — Ты плачешь?

— Нет, — всхлипнула я. — Я заболела.

— Приезжай домой, побудь с нами. Сейчас тебе не стоит быть одной.

— Хорошо, — сказала я и согласилась приехать к ним домой позже, после того как приму душ и немного вздремну на своей кровати.

Мне нужно было немного побыть одной. Нужно было время, чтобы переварить всё, что произошло.

Поздним вечером, когда уже наступила темнота, в мою дверь громко постучали — это разбудило меня и сильно напугало. Чёрт. Проклятье. Я же должна была поехать к отцу.

По пути к двери я проверила телефон и увидела пропущенные звонки от Мейры и папы. На пороге стоял Виктор: в джинсах, бейсболке «Доджерс» и чёрной толстовке с капюшоном. Я узнала его, потому что была с ним знакома, но из-за капюшона его лица почти не было видно.

— Что ты тут делаешь? — спросила я хриплым шёпотом.

Становилось хуже.

Он поднял пакет.

— Суп.

Я закрыла глаза и отступила назад, чтобы он мог войти.

— Разве мы не расстались? Мне это приснилось? — спросила я, закрывая дверь и следуя за ним по коридору.

Бонни вскочила на задние лапы и завиляла хвостом, когда увидела его. Глупая собака.

Разве я не провела целый час, рыдая из-за него перед ней? Почему она так приветлива с ним?

— Устраивайся поудобнее, пока я его разогрею, — сказал он, обходя кухонную стойку и раскрывая пакет.

Я долго смотрела на него, вглядывалась в его лицо теперь, когда он снял капюшон: чёткие линии его точёной челюсти, лёгкая щетина, светло-каштановые волосы, завивающиеся из-под бейсболки, карие глаза, от которых у меня подкашивались колени, его длинные пальцы, когда он открывал крышку пластикового контейнера. С каждой проходящей секундой моё сердце болело всё сильнее. Я развернулась и вышла из кухни, решив сесть в гостиной и включить телевизор. Может, если у меня будет какое-то отвлечение, мне не придётся думать о том, что между нами всё кончено.

Виктор вернулся с тарелкой супа и стаканом апельсинового сока и сел рядом со мной.

Он поставил сок на салфетку с двумя синими таблетками на кофейный столик и повернулся ко мне. Он был слишком близко.

Я чувствовал запах его геля для душа и шампуня.

Очень близко.

Я заметила зелёные вкрапления в его карих глазах.

Слишком близко.

Я практически ощущала вкус его губ на своих. Я сглотнула и поморщилась от боли, а когда он поднёс ко мне ложку супа, мои глаза расширились.

— Ты не можешь меня кормить, — прошептала я.

Нахмуренные брови и взгляд его глаз говорили мне, что он был очень расстроен.

— Пожалуйста, Ник, — прошептал он умоляюще.

Я никогда раньше не слышала, чтобы он умолял. От этого у меня сжалось в груди, на глаза навернулись слёзы.

— Я не могу, Виктор. Всё или ничего, а ты знаешь — всего быть не может.

Ложка звякнула о тарелку, когда он закрыл глаза.

— Может, — сказал он, снова открывая глаза, — просто не сейчас.

— Я понимаю.

— Мне очень... это... это было не для развлечения, — сказал он.

— Я знаю. — Я сглотнула. — Но нам всё равно нужно держаться на расстоянии. Твоё присутствие здесь не помогает.

Он медленно кивнул.

— Я не мог просто... — он вздохнул. — Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Так и есть, Виктор. Я в порядке. Я буду в порядке, но тебе нельзя здесь быть. Ты не можешь мне отказывать, говорить, что сейчас неподходящий момент, а потом заявиться ко мне домой с супом. Я сильная, но у меня всё ещё есть чувства.

Меня переполняли чувства.

— Я знаю. Прости, — сказал он, вздохнув. — Правда, прости.

— Спасибо за суп.

— Пожалуйста, — он сделал паузу, одной рукой снимая кепку, чтобы провести рукой по волосам. — Я сейчас уйду.

Я кивнула. Он снова взглянул на меня.

— Я собираюсь уйти, потому что это ответственный поступок, — сказал он. — Если бы я был беспечен, я бы остался.

— Это... приятно слышать, — сказала я.

И так и было. Может, не сейчас, но когда-нибудь у нас будет будущее. Может быть, когда-нибудь у нас всё получится.

Если бы я был беспечен, я бы остался.

Когда он ушёл, я доела суп, взяла Бонни и направилась к папе. Прежде чем я успела постучать, Мейра открыла дверь и заключила меня в объятия.

— Твой отец не очень доволен. Он даже не пойдёт завтра в офис.

У меня сердце упало. Я боялась именно этого. Я отпустила Мейру и направилась к его кабинету — я знала, что найду его там.

— На кухне для тебя есть суп. Я подогрею его, — крикнула она.

Я не стала говорить ей, что уже поела. Я могла съесть ещё одну тарелку.

— Спасибо, — крикнула я, проклиная себя-подростка за все те разы, когда плохо отзывалась о ней из-за того, что она вышла замуж за моего отца.

Я не из тех, кто встречает новых людей с распростёртыми объятиями. Я с осторожностью относилась к тому, чтобы впускать людей в свою жизнь, потому что видела, как многие люди обжигались из-за своих близких, и я не хотела, чтобы это случилось со мной. Ирония судьбы.

Я постучала один раз в дверь папиного кабинета, прежде чем войти. Он сидел за своим столом, подперев лоб рукой.

— Привет, пап.

Он резко поднял голову. Нежно улыбнувшись, он спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Я пожала плечами.

— Как дерьмо.

— Николь.

— Как какашка, — сказала я.

Я никогда не понимала, почему слово «какашка» считается приемлемым, а «дерьмо» — нет.

— Не могла бы ты мне это объяснить? Мне сложно понять, — сказал он, размахивая нашими с Виктором фотографиями.

Я глубоко вздохнула и выдохнула, садясь напротив него.

— Тут нечего объяснять. Было ветрено, и мы старались говорить потише, чтобы риелтор не услышал, о чём мы говорим. Всё.

Его брови приподнялись.

— Ты уверена?

— Уверена, — сказала я, но чем пристальнее его голубые глаза вглядывались в моё лицо, тем сильнее я нервничала.