на Яву, на теплоход «Виллем Рёйс», который отправлялся из Роттердама в Танджонг-Приок. Он пришел и на Северный вокзал, чтобы проводить ее. Она сказала, чтобы он приезжал к ней в Азию, а если не приедет, то она сама его найдет и всыплет по первое число. Они посмеялись. Маргарет вспомнила, что точно так же прощалась с Карлом, а еще она вспомнила, как была уверена, что больше никогда не увидит ни того ни другого.

– Не переживай, – улыбнулся Мик. – Будешь себе нежиться в тропической роскоши в каком-нибудь джакартском дворце, а я возьму да и появлюсь на твоем пороге.

– А если не появишься?

Он поднял воротник пальто и, ежась от холода, скрестил руки на груди.

– Тогда найди себе хорошего мужа и рожай хороших детей.

24

– Ай! – Адам поморщился и вздрогнул от прикосновения Зет.

– Прости, – сказала она, чуть отстраняясь. Его окутал густой аромат камфоры, мешавшийся с другими лекарственными запахами. Зет снова обмакнула пальцы в банку с мазью и потянулась к груди Адама. – Подумай о чем-нибудь другом… о доме, о море. О чем-нибудь приятном.

Она легонько дотронулась до него, ненадолго задержала пальцы, давая ему время привыкнуть, и подождала, пока он успокоится. Когда напряжение отпустило и его грудная клетка опять стала подниматься и опадать равномерно, Зет начала втирать мазь. Поначалу она касалась его совсем невесомо, скользя пальцами по упругой коже. Адам затаил дыхание и поднял согнутую в локте руку, сжав ладонь в кулак, словно защищался от неминуемой опасности. Он пытался расслабиться, но щекочущее, приятное ощущение от порхающих пальцев Зет вызывало одновременно желание и хихикать, и резко хватать воздух ртом. Он знал, что если рассмеется, ребра снова заболят от напряжения, поэтому оставался в странном промежуточном состоянии – отчаянно хотел успокоиться, но не мог себе этого позволить.

– Кажется, у тебя трещина в ребре, – сказала Зет. – Здесь огромный синяк.

Она мягко обвела указательным пальцем небольшой участок кожи, и Адам внезапно понял, что она попала точно в эпицентр его боли, в самый корень тошноты, разливавшейся по всему телу. Она продолжала втирать мазь, но теперь уже более сильными движениями, по груди начало распространяться успокаивающее тепло. Боль в ребрах все еще вспыхивала при каждом прикосновении к этому месту, но теперь лишилась прежней остроты и внезапности, стала тупой, предсказуемой, и Адам знал, когда и как она уколет его. Пальцы Зет двигались уверенно, то длинными нежными поглаживаниями, то расширяющимися кругами, отходя от чувствительных ребер и перемещаясь дальше, к спине и бокам. Он закрыл глаза.

– Там явно что-то сломано. – Она засмеялась, и жар ее дыхания коснулся кожи Адама – щекочущее, любопытное ощущение. – Повезло, что ты не пострадал серьезнее. Ты знал, что в беспорядках погибло девять человек? И это только официальная цифра от полиции – те, чью смерть они не могли отрицать, потому что у погибших были пули в спине. Я не знаю, сколько еще народу было затоптано и осталось лежать на улицах. Понимаешь? Тебе очень повезло. Зачем ты вообще согласился туда идти?

Адам промолчал. В памяти всплывали обещания Дина и то, что у него, по сути, не было выбора: что ты будешь делать, когда тебе предлагают вернуть то, что ты потерял и уже не надеялся обрести? Он пожал плечами и попытался объяснить, что не мог предвидеть такого поворота. Ему вспомнился Дин, стоящий на коленях посреди улицы в окружении солдат, – худой, сломленный, жалкий, повергнутый в грязь. И хотя Адам понимал, что Дину никогда не было до него дела, он не мог избавиться от чувства вины. Он бросил Дина, оставил его страдать в одиночестве.

Он огляделся. Золотые завитки на мебели в спальне были похожи на гребешки волн, пол выложен чистым прохладным мрамором, а высокие потолки создавали ощущение тишины и простора. И в этом была вся беда: ему здесь нравилось, и он радовался, очень радовался, что не на улице, не в тюрьме и не на полу какой-нибудь лачуги, но его мучили угрызения совести за то, что он здесь, а Дин – нет. До этого момента вина была для него абстракцией и ему только казалось, что он понимает, когда другие об этом говорили. Но раньше он никогда по-настоящему не знал, что значит чувствовать ответственность за страдания другого человека.

– Сиди спокойно, – одернула Зет. – Я знала, что Дин опасен, но сказала себе: не волнуйся, Зет, Адам умный парень, он не поверит словам Дина и сможет сам о себе позаботиться. Я ошибалась.

– Он обещал помочь мне найти брата. А от меня требовалось только помочь ему в благом деле.

Зет вздохнула. Адаму показалось, что она нахмурилась, сдерживаясь, чтобы ничего не сказать, будто борясь с раздражением, которое вызывали у нее его рассуждения. Он не видел ее лица, лишь чувствовал поглаживания и мягкое, ритмичное давление ладони на его грудь. Взгляд Адама привлекли затейливые часы, стоявшие на комоде, – поток расплавленного золота, текущий по склону горы. Тиканье будто вторило размеренным движениям рук Зет, маятник напоминал метроном на сломанном пианино Карла. Адама всегда забавляло, что метроном работал, а само пианино – нет.

– Твоя беда, – сказала она спустя некоторое время, – твоя беда в том, что ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты не знаешь, что у тебя в голове, ты никогда не задумывался о том, что для тебя важно, поэтому хватаешься то за одно, то за другое. Я, конечно, не очень хорошо тебя знаю, но мне кажется, что вот здесь, – она коротко дотронулась пальцем до собственного виска и снова вернулась к массажу, – у тебя совершенно пусто. Ты знаешь, чем занимаются Дин и его дружки? Подкладывают бомбы в машины людей, с чьими взглядами не согласны. Ты слышал о покушении на президента в прошлом году? Мы подозреваем, что это дело рук группы Дина, хотя полной уверенности нет. Они пытаются расшатать обстановку в стране, которая и без того на грани краха. Нам только полномасштабной гражданской войны не хватало. Но, похоже, мы ее получим. Она уже на пороге. А как иначе с такими, как Дин? Ты не просто совершил глупость, последовав за ним, – нет, хуже, ты вообще ни о чем не задумался.

Странно, подумал Адам, упреки Зет, ее ровный, укоризненный тон почему-то его успокаивали. Он не хотел, чтобы она замолкала, хотя ему и было неловко выслушивать все это. На него накатила дремота, словно он уже