просто работа, и я жажду быть той, с кем он может открыться и поделиться всем собой, просто...

Я вскакиваю с кресла, чтобы убежать. Чтобы сохранить дистанцию.

— Я не могу, — говорю я, расхаживая по комнате.

Он поворачивается ко мне лицом.

— Почему нет?

— Ты не входил в наши планы. Ты просто донор спермы. — Я вздрагиваю от боли, мелькнувшей в его глазах. Мне больно это говорить, но он должен это услышать. Это правда.

Он встает, не желая сдаваться.

— Ты можешь сказать мне, что не любишь меня?

Нет. Я не могу.

Я качаю головой.

— Это не имеет значения. Дело не только во мне. Я не могу быть как жена Джейсона Икера, пытающаяся объяснить своему ребенку, почему папа сегодня не придет домой.

Он делает шаг ко мне.

— Ты думаешь, что полицейские — единственные, кто погибает? А как же моя мама? А как же молодая пара, пострадавшая в аварии, на которой я был на прошлой неделе? У них осталось четверо детей, Лив. Несмотря ни на что, гарантий нет.

Я снова качаю головой, не в силах осмыслить его слова.

— Я понимаю, детка. Понимаю. — Его голос как бальзам, успокаивающий и мягкий. — Ты напугана, и это нормально. Но ты так боишься потерять то, чего хочешь, что с самого начала не позволяешь себе этого.

Мое лицо морщится, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы сдержать слезы. Все происходит так быстро — этот ребенок, он. Мы. Все происходит слишком быстро, и я не знаю, как переварить все это на такой скорости, как будто я в машине, у которой отказали тормоза. Я просто хочу остановиться и подумать.

Чейз тянется ко мне, и мое тело притягивается к нему, как металл к магниту.

Но я останавливаю себя, прежде чем упасть в его объятия.

— Не надо. Остановись. — Я поворачиваюсь, чтобы не смотреть ему прямо в лицо. — Мне нужна минутка.

Я направляюсь в ванную, но не потому, что не думаю, что он последует за мной туда, а потому, что это единственная комната, где есть замок.

И мне нужно в туалет. Постоянно. Дурацкие гормоны.

Поэтому я закрываю дверь и сажусь заниматься своими делами. Обхватив голову руками, я даю волю слезам.

Это уже слишком. Все это. Он. Эти эмоции. Это семя ребенка внутри меня.

Я даже не могу убежать от него так, как хочу. Теперь этот мужчина всегда со мной, моя беременность — постоянное напоминание о Чейзе и о том, кем он был для меня. Я была дурой, думая, что когда-нибудь смогу убежать от него. Теперь я в ловушке, навсегда привязана к нему, и хотя часть меня думает, что быть всегда с Чейзом — это все, что мне нужно, другая часть застряла в этом другом месте. Это одинокое, пугающее, наводящее тоску безопасное место.

Я не знаю, как сделать этот выбор. Что, если я облажаюсь? Что, если сделаю неправильный выбор?

Когда я заканчиваю, у меня все еще кружится голова. Я вытираюсь и собираюсь смыть воду, когда что-то привлекает мое внимание. Что-то очень красное и очень неприятное. Я снова вытираюсь, чтобы убедиться, что это не просто легкие кровянистые выделения.

Это не легкие кровянистые выделения. Это кровь. Слишком много крови.

И внезапно причины паники, ужаса и беспокойства, которые я испытывала, кажутся мелкими, нелепыми и неуместными, и новая волна паники и ужаса вырывается из меня пронзительным криком, состоящим всего из одного слова.

— Чейз!

Глава 19

ЧЕЙЗ

Мое тело словно пронзает электрический разряд, и в мгновение ока я оказываюсь у двери ванной.

— Лив?

Когда она отвечает, ее голос дрожит от паники.

— У меня кровотечение.

Моя собственная паника отдается в груди металлическим звоном. К этому моменту я прочитал достаточно книг о беременности, чтобы понимать, что это очень-очень плохо. И все, чего хочу, — это броситься туда и заключить ее в объятия, а также позвонить в 9-1-1 и все исправить, потому что это то, чем я занимаюсь. Я появляюсь на месте происшествия и все исправляю.

Вот что я делаю.

И тогда на меня нисходит спокойствие — не такое отстраненное, как было бы при вызове, но по-прежнему рациональное, способное держать себя в руках. Я могу справиться с чрезвычайной ситуацией. На самом деле, я эксперт по чрезвычайным ситуациям, и это никогда не имело большего значения, чем в этот момент, когда мое сердце находится по другую сторону двери ванной, а не моего тела, истекающего кровью и напуганного.

— Лив, мне нужно зайти к тебе. Можно?

— Поторопись, — говорит она тихим голосом, и я слышу, как щелкает замок. Я открываю дверь.

Она сидит на краю ванны напротив шкафчика, который открыт, и из него вываливается стопка обернутых в пастельные тона прокладок. Одна из них зажата у нее в кулаке, но она не двигается, чтобы спрятать ее в трусики.

Она вообще не двигается.

Я сразу узнаю выражение глаз. Такое же выражение я вижу на лицах людей, которые только что попали в автомобильную аварию, их тела и мысли все еще дрожат от неожиданного столкновения. Такое же выражение я вижу на лицах членов семьи, когда сообщаю им о смерти близкого человека.

Это шок. Оцепенелое непонимание перед сильной болью.

Я присаживаюсь на корточки и убираю волосы с ее лица.

— Нам нужно ехать в отделение неотложной помощи, милая. Прямо сейчас.

Она не отвечает, только дрожь в ее руках усиливается. Я накрываю их своими руками и опускаюсь на колени.

— Мне нужно, чтобы ты была сильной ради ребенка прямо сейчас, хорошо?

И ради меня, хочу добавить я. Но не делаю этого, потому что теперь моя очередь быть сильным ради нее.

— Тебе больно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Нет. Никакой боли. Только кровь.

Я облегченно выдыхаю. Кровотечение — это плохо, но кровотечение без спазмов — немного лучше. Я уже мысленно наметил маршруты до всех ближайших больниц и решил, что на самом деле мне потребуется меньше времени, если отвезу ее на машине, чем ждать скорую.

Лив, наконец, смотрит на меня, и ее глаза начинают затуманиваться.

— Что, если ребенок мертв? — шепчет она. — Что, если я была беременна так недолго, а он умер?

— Тогда мы будем хранить чувство, что смогли полюбить ребенка, пусть и ненадолго.