что-то важное, следы должны были остаться — люди, которые видели, слышали, знали. Люди, которых можно было найти и с которыми можно было поговорить.

Проблема состояла в том, что Рихтер не мог поехать туда сам. Дипломат, покидающий Москву без уважительной причины, немедленно привлекал внимание. А «посмотреть на оружейный завод» — это не та причина, которую можно было указать в заявке на выезд.

Глава 5

Кирпич

Машина свернула с Можайского шоссе и поехала по улице, которой не было на карте. Вернее, улица была — колея в снегу между двумя рядами бараков, но названия у неё не было, и номеров на бараках тоже.

Сталин смотрел в окно. Власик, сидевший рядом с водителем, молчал, он уже привык к таким поездкам и знал, что вопросы лишние. Когда хозяин хотел куда-то поехать, он говорил куда. Когда не хотел объяснять зачем не объяснял.

Сегодня утром он сказал: хочу посмотреть, как строят жильё. Не показательный объект, не тот, который готовят к сдаче и красят фасад за ночь до приезда комиссии. Обычную стройку, где работают обычные люди.

Власик позвонил куда-то, выяснил адреса. Их было несколько — на Соколе, в Измайлово, здесь, на западной окраине. Сталин выбрал этот, не объясняя почему. Может, потому что дальше всех от центра. Может, потому что название района — Кунцево напомнило о даче, о тишине, о чём-то, не связанном с войной и бумагами.

Машина остановилась у забора. Забор был деревянный, покосившийся, с облупившейся краской, которую, похоже, никто не обновлял с прошлого лета. За забором торчал скелет здания пять этажей, кирпичные стены без окон, строительные леса, присыпанные снегом.

— Ждите здесь, — сказал Сталин и вышел.

Холод ударил сразу. Сухой, колючий, январский. Он поднял воротник шинели, надвинул шапку глубже. Пошёл к воротам.

Охранник у ворот пожилой мужчина в тулупе, с берданкой, которая, вероятно, не стреляла со времён гражданской посмотрел на него, открыл рот, закрыл. Открыл снова.

— Вы… вам…

— Мне на стройку, — сказал Сталин. — Где прораб?

Охранник указал куда-то в сторону здания, не в силах произнести ни слова. Рука у него заметно дрожала.

Стройка жила своей жизнью. Это было первое, что он заметил, пройдя через ворота: здесь работали. Не делали вид, не изображали бурную деятельность для проверяющих просто работали, потому что работа была и её нужно было делать. Двое мужчин тащили носилки с кирпичом по шатким мосткам. Третий, на лесах, укладывал этот кирпич в стену, дуя на руки между движениями. Где-то за углом стучал молоток, визжала пила, кто-то матерился — длинно, витиевато, с фантазией.

Сталин шёл по площадке, обходя кучи песка и штабеля досок. Люди смотрели на него сначала мельком, потом внимательнее, потом останавливались, застывали, роняли инструменты. Он видел, как по стройке расходится волна узнавания: один толкал другого, тот оборачивался, замирал, толкал следующего.

Через минуту работа остановилась. Он дошёл до бытовки — дощатого сарая с покосившейся трубой, из которой шёл дым. Постучал. Дверь открылась, и на пороге появился человек — невысокий, плотный, с красным обветренным лицом и глазами, в которых не было ничего, кроме усталости. На нём был ватник, заляпанный раствором, и валенки, подшитые кожей.

— Прораб? — спросил Сталин.

Человек смотрел на него несколько секунд. Потом лицо его изменилось — не испуг, скорее что-то похожее на изумление, как будто он увидел говорящую собаку или снег в июле. Хотя последние всё же не из разряда фантастики.

— Прораб, — подтвердил он. — Нефёдов Пётр Степанович. А вы…

— Покажите мне стройку.

Они шли вдоль здания, и Нефёдов рассказывал. Он говорил сначала сбивчиво, путаясь в словах, поглядывая на гостя так, будто ожидал, что тот вот-вот исчезнет или превратится в кого-то другого. Потом, постепенно, успокоился или смирился и заговорил нормально.

Дом — восемьдесят квартир, пять этажей, два подъезда. Начали в сентябре, должны сдать к маю. По плану должны. В реальности вопрос.

— Почему вопрос?

Нефёдов помолчал, подбирая слова.

— Кирпича не хватает. По плану нам положено двести тысяч штук, получили сто шестьдесят. Остальное обещают, но когда неизвестно. Завод в Мытищах встал на ремонт, теперь везут из Калуги, а это три дня вместо одного.

Они обошли угол здания. Здесь работа шла, несколько человек возились с опалубкой для фундамента пристройки. Лица серые, сосредоточенные. Один поднял голову, увидел Сталина, выронил доску.

— Работайте, — сказал Сталин. — Не отвлекайтесь.

Человек подобрал доску, но работать не начал — стоял и смотрел. Остальные тоже.

Нефёдов повёл дальше.

— Цемент есть?

— Цемент есть. С цементом нормально, спасибо. И с лесом нормально. Стекла пока нет, но оно нам к весне нужно, когда рамы будем ставить.

— А люди?

— Людей хватает. Сто двадцать человек в бригаде. Текучка есть, но терпимо. — Он помолчал. — Болеют много. Январь. Грипп, простуды. Двадцать человек на больничном сейчас.

— Чем лечатся?

Нефёдов посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Чем лечатся… Кто как. У нас фельдшер есть, приходит два раза в неделю. Серьёзные случаи — в больницу, это в Филях, четыре километра. Но обычно не серьёзные. Отлежатся дома, чаю с малиной попьют и обратно.

Они вошли внутрь здания. Здесь было холоднее, чем снаружи, ветер гулял по пустым проёмам, где должны были быть окна. Стены голые, серые, кое-где испачканные раствором. Под ногами хрустел мусор, осколки кирпича, щепки, обрывки газет.

— Это будет первый подъезд, — сказал Нефёдов. — Здесь двухкомнатные, на семью с детьми. Кухня, комната, ещё комната поменьше. Удобства во дворе, но горячая вода будет, котельную строим отдельно, вон там.

Он показал в окно. Там, за площадкой, возвышался ещё один каркас, приземистый, с широкой трубой.

— К маю запустим, если трубы привезут вовремя.

— Если, — повторил Сталин.

Нефёдов пожал плечами.

— Всегда если. Я двадцать лет строю, товарищ Сталин. Ни разу не было такого, чтобы всё пришло вовремя и всё было как в плане. Но как-то строим.

Они поднялись на второй этаж по деревянной лестнице, которая скрипела и шаталась под ногами. Перил не было только верёвка, натянутая между столбами.

— Осторожно, — сказал Нефёдов. — Ступеньки скользкие.

Сталин поднимался медленно, держась за верёвку. Он не знал, зачем приехал сюда. Не было конкретной цели, конкретного вопроса, который он хотел задать. Просто с утра, разбирая бумаги в кабинете, почувствовал что-то похожее на удушье — не физическое, но ощутимое. Стены давили. Цифры, сводки, доклады — всё это было важно, необходимо, но оно не давало дышать. Хотелось увидеть что-то настоящее. Не отчёт о строительстве жилья, а само строительство. Не цифры, а людей.

И вот он здесь.