Иван Петрович о том, что на него «колпак» накинут, вот и затаился, лишь по крайней необходимости от наружки уходит. Но как узнал? Тут два варианта. Первый: засек «топтунов». Но это вряд ли, они у нас мастера. И вариант второй...

— Стучит кто-то, — мрачно проговорил Быстров.

Ухов тяжело вздохнул:

— Не хочется верить, а проверять надо. И что самое неприятное, Матвей, если и затаился где стукачок, то у нас, в «семерке». Я ведь, как на Сидорова вышли, никого со стороны не подключал. Так что... — Полковник вздохнул еще раз и еще тяжелее. — Вот не думал, что на старости лет придется с оборотнями столкнуться. И где? В своей вотчине!

Спецагент запротестовал:

— Какой же вы старый, Николай Семенович, никакой вы не старый. А оборотни... Они нынче везде кишмя кишат.

— Но не у нас, Матвей, не у нас!

— Товарищ полковник, раскручу я Динозавра, обещаю. И нашего перевертыша найду. Найду и покараю!

— Только не самосуд! — встрепенулся Ухов. — Его перед людьми поставить надо и судить! Или по крайне мере передо мной. В глаза ему посмотреть хочу.

— Посмотрите.

— Но не забывай, главное для тебя — Сидоров, остальное подождет. И еще имей в виду: дело я закрыл, в архив отправил как бесперспективное и тупиковое, короче, «глухарь». Это официально — закрыл, а что копия в мою коллекцию перекочевала, о том, кроме меня и тебя, никто не знает. В общем, пусть успокоятся — и Динозавр, и стукачок, авось ошибок наделают, уши покажут, а ты их за ушко да на солнышко.

— Значит, работать буду без прикрытия, в свободном полете?

— Именно. Никому ни полслова. Такие пироги.

— С котятами? — заинтересованно спросил Матвей. — Их едят, они пищат?

— Не знал, что ты кошек не любишь. Придется полюбить. У Ивана Петровича Сидорова кот есть сибирский. Он его по вечерам на поводке выгуливает.

— Я тоже перед сном променад делаю. Иногда. Теперь заведу кошечку — с ней к Сидорову и подкачусь. Кошатники всегда общий язык найдут.

Ухов кивнул:

— Стандартное начало, но хорошее. Может сработать. В доверие надо войти. А променад — он, между прочим, и для здоровья полезен. Тебе не помешает после Овражска-то. Накуролесил ты там...

— Не так чтобы очень, круче бывало.

— Ладно, оставим, а то на второй круг отправимся. Все в докладе напишешь. А что до Динозавра... Зубы подлечишь, и вперед. В курс я тебя ввел.

— Больно краткий курс, — хмыкнул Быстров.

— У меня и такая книга есть, — тонко улыбнулся полковник. — В коллекции. Люблю, знаешь, почитать на досуге про историю партии.

— А на самом деле?

— Что в «Курсе» спрятано? А вот это тебе знать необязательно.

На столе забился в судорогах телефон с гербом. Ухов вздрогнул, посмотрел на аппарат и протянул досье на Динозавра спецагенту:

— Возьми изучи. Но чтобы никому!

Быстров взял том и направился к выходу.

— Матвей, — окликнул его полковник, перекрывая голосом истошную правительственную трель и уже положив на трубку руку. — Надеюсь на тебя, сынок.

— Правильно делаете, Николай Семенович, — ответил Быстров и вышел из кабинета.

— Нагрузил? — спросила его Любаша.

— Если бы! Хуже! Благодарил! Даже, вот, книжку подарил.

— А что за книжка?

— Вот и я хочу узнать, что за книжка. Но радует, что полковник как минимум верит, что я умею читать.

Девушка засмеялась. Матвей подмигнул ей и покинул приемную.

В коридоре улыбка спорхнула с его губ. «Сынок, — повторял он про себя. — Сынок». Конечно, Ухов назвал его так от полноты чувств. Стареет, сентиментальным становится их Старик...

И не знает Николай Семенович и знать не может, что удачливый опер, ставший агентом специального отдела № 7, и впрямь его сын, его кровь. Об этом Матвею в день совершеннолетия рассказала его мать, Ольга Савельевна Быстрова, ныне учитель словесности, а в далеком прошлом представитель куда более дефицитной профессии — шифровальщица. До того Матвей думал, что его отец — летчик-испытатель, погибший, разумеется, в одном из рискованных полетов.

Мать объяснила: их грешная связь могла порушить карьеру Николая Семеновича. Тот был женат. Супруга его, сущая мегера, делала все, чтобы муж как можно быстрее занял солидное место в высших эшелонах власти. Для этого она не гнушалась ни лестью, ни интригами, считая лишь их надежным инструментом и начисто забывая о таланте Ухова. А тот был по-настоящему талантливым розыскником, — этим, а не стараниями супруги, стяжал он уважение коллег и суеверный ужас криминальных авторитетов.

Ухов быстро двигался вверх по служебной лестнице, и Ольга Савельевна предпочла отойти в сторону, чтобы не мешать восхождению, и даже подала рапорт с просьбой об увольнении из органов. Ей не стали чинить препятствий, а вот Николай Семенович недоумевал, злился, обрывал телефон, добиваясь встречи. И они встретились. «Как же так, Оленька?» — жалобно спрашивал Ухов. Но Ольга Савельевна была непреклонна: «Так надо, Коленька. Иначе съедят тебя партком с месткомом. Какие пятна на биографии и кителе! И жена не простит развода, отомстит, она такая. Поэтому не звони мне больше». Она ушла — от Ухова и со службы, а через восемь месяцев родился сын. Коленьке Оленька о Матвеюшке не сообщила. Не сказала и тогда, когда узнала, что супруга Ухова, страдавшая от уремии, отдала Богу душу, отравившись собственной мочой. Какая ужасная и постыдная смерть!

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — так рассудила Ольга Савельевна. — Видно, на роду у нас написано врозь быть, и куда нам против судьбы?»

Выслушав исповедь матери, Матвей не воспылал ненавистью к отцу, как то бывает не только в романах, но и в жизни. Напротив, он решил быть с ним рядом. Храня тайну, он должен стать лучшим. Вот тогда, может быть...

В том числе и об этом подумал Быстров, изучив досье на Динозавра и отодвинув том Маркса-Энгельса на край «абаку-мовского» стола. Однако он не был бы специалистом высшего из имеющихся классов, ну, вроде токаря седьмого разряда, если бы позволял себе надолго переносить центр тяжести размышлений на то, что не является первоочередным. Сейчас самым важным было дело, и Матвей сосредоточился на нем, хотя пока ни одной дельной мыслью похвастаться не мог.

Матвей потрогал языком больной зуб и, прикрыв веки, стал перебирать имевшиеся у него факты. Тренированная память услужливо переворачивала страницы досье. «Просмотрев» таким образом все шестьдесят семь страниц, Быстров вздохнул: прав отец, не прост этот Сидоров и тем опасен. А уж обезопасил себя Иван Петрович так, что и не подступишься.

Матвей встал и подошел к окну. У стекол был сероватый оттенок. После того как Чижик, правая рука Хромого Хомы, попытался