Она сказала сперва, но осеклась тут же. И теперь, видать, ждала, что я что-нибудь этакое выкину.

— А что ж до свадьбы-то не так было? — я ж решила, пока она с толку сбита, в лоб ее спросить. Надо ж мне понимать, с чего в селе меня блаженной кличут.

Марфа фыркнула, посмотрела на меня искоса. Руки под грудью сложила. Но, похоже, на лице моем вполне красноречиво отобразилось выжидающее ее ответа выражение.

— Ну ты даешь, Даренка, — головой покачала. — Ты ж вечно то конец всему сущему предрекала, то в исподней сорочке на реку бегала, то песни по ночам петь принималась. Нет, красиво, конечно, спору нет, но жутенько. А людям-то спать надобно, все ж на поле спозоранку. А ежели не это, так вечно в мыслях своих хаживала.

Я ее выслушала внимательно, покивала.

— Так то я словно во сне была все время. А теперь, от горя видать, в голове как переключилось чего. Может и будет чего немножко иначе, — заключила я. Марфа на меня еще шире глаза распахнула.

После на колодец поглядела, фыркнула еще разок.

— Ну, хорошо, ежели так. Заходи, коли по-людски поговорить захочешь.

На том она со мной распрощалась. А я восвояси отправилась.

Теперь хоть немного понятнее сталось.

Но не успела я дойти до дома, как дорогу перегородил Микула. Вот принесло, кого не ждали.

Глава 5

— Неужто и ты на что сгодилась? — голос его басовитый вызвал во мне желание поморщиться. Но сдержалась. Попыталась вот обойти его сторонкой, но не дал. Выступил влево, снова перегораживая мне дорогу.

— Пропусти, Микула, — попросила я, все еще в глаза ему не глядя. Ведра руки оттягивали.

— А ты мне не указывай, чем заниматься, — усмехнулся он. И через зуб щербатый на дорогу сплюнул.

Я медленно вдохнула. Выдохнула. Нет, так просто в покое он меня не оставит. Подняла все ж взгляд на него, голову тоже, подбородок задрала. Вроде и выше он меня, а я свысока глядела.

— Я не указываю. Я прошу дать мне дорогу, — тон похолоднее сделала. Взгляд и того горше.

Микула того явно не ожидавший, прищурился. Поближе ко мне шагнул. Думал дрогну? Ан-нет. Я на месте осталась, не шелохнулась даже.

— Ты, гляжу, иначе говорить стала? Осмелела вдруг? На твоем месте другая баба себя б покладистей вела. Одна живешь, чай.

— Пусть бы и одна, справляюсь, как видишь. — Угрозу в голосе его я проигнорировала. — Али ты помочь сильно жаждешь?

Брови на лице его вверх взметнулись. Я ж невольно отметила про себя, что коли он красноту свою питейскую и припухлость с лица вывел бы, воздержавшись от барматухи, так мог бы и за симпатичного сойти. Черты-то вон правильно-мужицкие, волевые. Бороду с рыжиной тоже в порядок бы привести.

Хотя… мне-то что до этого? Отвязался бы, да и только.

— А что ежели так? — он вдруг весь переключился с агрессивности на какой-то иной лад. Тут уж я его взглядом оценивающим пробежала. Нарочито так.

— А почто мне такой помощник? Хамит, гадости говорит, силой пугает. — Я говорю, а он все глаза круглее делает. Теперь главное было и нажать с силой, и не передавить… — Маменька всегда говаривала, что коли мужику больше похвастать нечем, так он и начинает, что рукой на бабу замахиваться, что перед мужиками силушкой бахваляется, удаль свою показывает. А на деле-то, тю…

Я еще и фыркнула напоследок. Ну не станет же он меня лупасить при людях вот так посреди улицы?

Не стал. Оторопел правда. Выпрямился, глазами на меня сверкает.

— Это ты на что намекаешь, блажная? Опять невразмумятицу свою мелешь?

— Да почему ж? Прямо тебе говорю, что мне такой помощник в избе не нужен.

— Отшила тебя Дренушка, Микула! — послышалось со спины женским голосом. Следом и смехом раздалось. Слушают, значит. И тут не знаешь, как оно лучше. То ли я его сейчас при посторонних принизила, то ли на людях ему гонор свой показала. Как бы то ни было, и как бы он то ни воспринял, грозилось оно мне проблемами, судя по сжатым его кулачищам.

Но все ж роль овечки смиренной, кою можно шпынять, была не по мне. Попыталась ведь уже смирением и взглядом “очи долу” его отвадить, но с такими сие методы не работают.

На кумушек за спиной моей Микула глянул зло, но те как смеялись промеж собой, так и продолжили. Видать, не боятся его?

— Коли захочешь иначе пообщаться, тогда и заглядывай, — обозначила я и обошла его все ж по дуге. У самой-то спина взмокла от таких разговоров и в горле пересохло. Но на сей раз Микула меня останавливать не стал. Взгляд его, правда, я еще долго ощущала.

В избу воротившись, я плотно закрыла дверь. На всякий случай еще и на засов. А то что там кому в голову взбредет?

Час уже был поздний. Я налила в большой чугун воды из одного ведра и поставила греться в печке. А покамест отправилась на поиск снеди. На столе и полках ничего шибко съедобного не было. В мешочках травы всякие, кои я откуда-то знала. Ромашка, зверобой, душица, да много чего. В своей прошлой-то жизни я их ни собирать, ни хранить не умела. Да и зачем, когда в аптеке все купить можно? А тут…

Странное дело, когда в голове знания возникают, которых там быть не могло. Но невольно я ощутила сему благодарность. Потому как иначе б точно здесь бы не выжила.

Ну или еще более блаженной бы репутацию заимела.

Та же самая странная память подсказала, что лючок в полу ведет в погреб. Туда-то я и спустилась. И выдохнула с облегчением. Еды тут мне на полгода хватит. Ящик со свеклой, репой, кучкой сложена морковь, мешочек с картошкой в стороне. Кочаны капусты горкой у стены, рядом кадка с квашеной капустой, бочка с солеными огурцами. Под потолком на веревочке подвешена рыбка сушеная, поблескивает чешуей. В других бочонках — грибы соленые, морковь квашеная, моченые яблочки. На грубо сколоченном стеллаже подвешены мешочки сушеных ягод, бусы грибов, вязанки лука и чеснока. На полках — с маслом пара маленьких горшочков, с травами сушеными пучки, соль вот тоже нашлась. В углу — ларцы с ржаной мукой да овсом, а рядом плошка с